MH17

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » MH17 » Прочее » Обо всём подряд - 9


Обо всём подряд - 9

Сообщений 631 страница 660 из 920

631

Глава 9
Члены Братства Апокалипсиса

В проеме отворившейся двери появился Морис Беллуар. Его взгляд, скользнув по дрожащему от страха Ван Дамму, опустился на валявшийся на полу револьвер и остановился на Мегрэ, который с безмятежным видом рылся в старых бумагах, не выпуская изо рта трубки.
— Ломбар сейчас придет, — ни к кому не обращаясь, уронил Беллуар. Все трое напряженно смотрели друг на друга. Ван Дамм первым нарушил молчание.
— В каком он состоянии?
— Похож на сумасшедшего… я пытался его успокоить… но он от меня удрал, разговаривая вслух и жестикулируя…
— Он вооружен? — спросил Мегрэ.
— Да, вооружен.
Морис Беллуар прислушался, не идет ли Ломбар.
— Вы что, оба дожидались на улице результата моей встречи с Ван Даммом? — спросил комиссар. Бельгиец утвердительно кивнул головой.
— Итак, вы сообща договорились предложить мне…
Не было нужды заканчивать фразу, все было понятно с полуслова. Понятно даже молчание, казалось, что каждый из них читал мысли другого.
На лестнице послышались поспешные шаги. Кто-то обо что-то ударился, яростно при этом выругавшись. Дверь с шумом отворилась, вбежал Жеф Ломбар, смотря на всех безумными глазами. Его била лихорадка. Достаточно было одной секунды, чтобы вся эта сцена закончилась трагедией. В его вытянутой руке дрожал заряженный револьвер. Мегрэ внешне спокойно наблюдал за ним, но из груди невольно вырвался вздох облегчения, когда Ломбар, бросив на пол оружие и схватившись руками за голову, громко разрыдался, восклицая:
— Я не могу… Я не могу, слышите вы, не могу больше… не могу, господи Боже мой! — и он уперся обеими руками в стену, раскачиваясь из стороны в сторону.
Комиссар подошел к двери и закрыл ее. Жеф Ломбар вытер платком лицо, откинул назад волосы и посмотрел вокруг себя пустыми глазами, какие обычно бывают у людей после нервного припадка. Пальцы его дрожали, он сделал усилие, пытаясь заговорить, но ему помешал новый взрыв рыданий, вырвавшийся из его груди.
— Что пришлось перенести, чтобы довести себя до такого состояния, — отчетливо произнес он и дико засмеялся. — Девять лет. Почти десять! Я остался без специальности, без копейки денег, — казалось, что он говорит все это для себя, не замечая присутствующих, при этом он не отрывал глаз от этюда обнаженной девушки. — Десять лет ежедневных усилий, огорчений, трудностей, страха… и, несмотря на это, я женился… мне захотелось иметь детей… я, как дурак, упорно трудился, стараясь создать им пристойную жизнь… приобрел дом, мастерскую, вы все это видели, но не видели одного — тех нечеловеческих усилий, которые я делал, чтобы этого добиться, чтобы победить отвращение к жизни, которое я испытал… Вчера у меня родилась дочь. Я едва осмелился на нее взглянуть. Моя жена, привыкшая к совсем другому обращению, меня не узнает, она с боязнью смотрит на меня, заметив, как я изменился за эти дни, приписывая это моему нездоровью. Мои рабочие заметили, как я изменился в эти дни; а я не знаю, что им ответить… Все кончено… все погибло! Внезапно, глупо, в течение нескольких дней. Все уничтожено, разбито на мелкие части, все! И лишь потому, что… — стиснув кулаки, он посмотрел на лежащее на полу оружие, потом на Мегрэ.
— Пора со всем этим кончать! Кто из нас будет рассказывать? Все это так глупо… так глупо! — повторил он опять.
Казалось, что он вновь заплачет, но кризис прошел. Он уселся на край дивана, подперев подбородок руками.
— Я вам не помешаю? — раздался веселый голос неожиданно вошедшего столяра. — Итак, вы пришли сюда снова. Хотите полюбоваться на все это? — сказал он, показывая рукой на стены.
Никто не ответил.
— Вы не забыли, что остались должны мне за последний месяц двадцать франков? О! Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы вам об этом напомнить. Сколько раз я весело смеялся, вспоминая, что в тот день, когда вы уезжали отсюда, бросив весь этот хлам, вы говорили: «Возможно, что настанет день, когда лишь один из этих набросков будет стоить дороже всего вашего дома». Я, конечно, этому не поверил, но однажды привел сюда торговца картинами, который унес несколько рисунков, дав за них целых три франка. Вы до сих пор пишете картины? А вот вас я что-то не узнаю, — обратился столяр к Мегрэ. — Разве вы тоже посещали их сборища?
— Нет.
— Ох, и лихие же это парни были! Моя жена все советовала выгнать их вон, потому что они зачастую забывали платить за квартиру, но они мне так нравились, черт побери, и так забавляли, что я их не трогал. Они были из тех, кто носит самые широкополые шляпы, курит самые длинные трубки, проводит ночи за бутылкой вина, распевая при этом хором песни. А какие красивые девушки к ним иногда приходили! Кстати, господин Ломбар, знаете ли вы, что случилось с той, портрет которой валяется здесь на полу? Она вышла замуж за инспектора крытого рынка и живет неподалеку отсюда. У нее родился сын, который учится в одной школе вместе с моим.
Ломбар встал, подошел к окну, ничего не отвечая, в надежде, что столяр наконец уберется вон.
Наконец даже он заметил, что здесь происходит что-то необычное.
— Похоже, что я вам помешал, ну ладно, я вас оставляю… Может, здесь не хватает чего-нибудь? Хотя, уверяю вас, что мне никогда и в голову не приходило взять себе что-нибудь, хотя нет… извините, один пейзаж я все-таки взял и повесил у себя в столовой, но если он вам нужен, я сейчас же принесу его обратно.
Возможно, что он еще долго бы болтал, но его позвали снизу.
— До скорого свидания, господа. Мне доставило большое удовольствие увидеть вас всех вместе, и… — голос затих, так как дверь захлопнулась.
Мегрэ закурил трубку. Болтовня столяра разрядила напряженную обстановку, и комиссар, показывая на надпись под одной картиной — «Друзья Апокалипсиса», спросил:
— Так вы называли свои сборища?
Беллуар ответил почти спокойным голосом:
— Да, я вам все объясню. Поздно теперь уже от чего-нибудь отпираться.
— Я хочу говорить… дайте мне возможность все рассказать, — прервал его Жеф Ломбар.
— Это было немногим более десяти лет тому назад. Я проходил курс учения живописи в академии, носил шляпу с большими полями и вместо галстука широкий бант. Со мною вместе там же учились еще двое… Гастон Жанин на скульптурном отделении и маленький Клейн на живописном. Каждый из нас воображал себя по крайней мере Рембрандтом.
Все произошло стихийно. Мы много читали, увлекались эпохой романтизма, иногда несколько дней клялись именем какого-нибудь писателя, потом так же неожиданно от него отрекались, для того чтобы поклоняться другому.
Маленький Клейн снял помещение, где мы сейчас находимся, и у нас вскоре вошло в привычку собираться здесь зимними вечерами. Нас особенно настраивала на романтический лад атмосфера средневековья, царящая в этих стенах. Мы пели старинные баллады, читали наизусть Франсуа Вийона.
Я не помню, кто из нас первым наткнулся на Апокалипсис, стал его читать. Однажды мы где-то познакомились с несколькими студентами — Беллуаром, Армандом Лекоком Д'Арневилем, Ван Даммом и неким Морте, у его отца неподалеку отсюда была мясная лавка, где он торговал требухой и потрохами. Мы пригласили студентов к себе в гости. Самому старшему из нас в то время еще не было двадцати двух лет. Самый старший из нас был ты, Ван Дамм, не правда ли?
С тех пор, как он начал свой рассказ, ему стало заметно легче. Голос окреп, взгляд стал тверже.
— Кажется, идею объединить нас в какое-то общество и образовать «Братство Апокалипсиса» подал я. В те времена я зачитывался романами о тайных обществах, существовавших в прошлом веке, статьями о сборищах в университетах Германии, о клубах, объединяющих науку и искусство, — и Ломбар, не удержавшись от насмешливой улыбки, показал на стены.
— Нас было трое мазил: Клейн, Жанин и я, представлявших собой искусство… Господа студенты олицетворяли науку. Мы долго пили, доводя себя до крайнего возбуждения. Гасили свет, устраивали полумрак и курили, воздух становился синим от дыма.
Сборища наши заканчивались приблизительно около трех часов утра. Мы очень гордились собой. В этом нам помогало дешевое вино, которым мы наполняли желудки.
Я как сейчас вижу Клейна. Он был очень слаб здоровьем. Мать не могла помогать ему, и он жил на сущие пустяки, зачастую обходясь одним вином. Напиваясь, мы чувствовали себя гениями.
Студенческая группа была немного более благоразумной, она состояла из сыновей обеспеченных родителей, кроме Лекока Д'Арневиля.
Мы были убеждены, что когда проходим по бульвару, все смотрят на нас с восхищением и страхом, и поэтому назвали себя гордо «Последователями Апокалипсиса». Думаю, что никто из нас не прочел его всего целиком. Только один Клейн, когда он был совершенно пьян, цитировал какие-то отрывки.
Было решено оплачивать помещение для сборищ всем сообща. Находились девчонки, соглашавшиеся бесплатно нам позировать. Они соглашались и на все остальное, вы понимаете… Мы воображали их гризетками, героинями бульварных романов. Одна из них, глупая, как телка, но очень красивая, портрет которой валяется на полу, служила нам моделью для мадонны.
Из-за состояния чрезмерного возбуждения, в котором мы постоянно находились, нервы у нас были натянуты как струны, особенно это касалось Клейна.
У нас были свои собственные взгляды на великие проблемы, занимавшие умы человечества. Мы презирали все вокруг, презирали буржуазное общество и праведный образ жизни.
Мы считали себя элитой, маленькой группой гениев, которых «господин случай» соединил вместе для того, чтобы переделать весь мир. Мы объявили себя сверхчеловеками, не признающими законов и людского суда, исполнителями воли божьей, околевающими от голода, но гордо шагающими по улице, обдавая прохожих презрительными взглядами.
Мы расходились не раньше, чем на улице покажется гасильщик фонарей. Зябко поеживаясь от предутренней прохлады, при тусклом свете наступающего утра, расходились мы по домам.
В ту зиму у меня не было пальто. Старое совсем износилось, а на деньги, которые отец дал мне для покупки нового, я предпочел купить себе шляпу с широкими полями.
На упреки отца я ответил, что холод такой же предрассудок, как и все другое. Подстрекаемый нашими идеями, я объявил моему отцу, честному человеку, оружейному мастеру, ныне скончавшемуся, что родительская любовь является самым неблагодарным из всех чувств, достойным всяческого презрения, голым эгоизмом, и что первый долг ребенка заключается в том, чтобы отречься от своих родителей.
Нас было семеро, семеро, вообразивших себя альфой и омегой, семь сверхчеловеков, семь гениев, семь мальчишек!
Жанин работает в Париже на фабрике, изготовляющей манекены. Беллуар стал банкиром, Ван Дамм — коммерсант, я — фотогравер.
Наступило напряженное молчание.
— Клейн повесился в дверях церкви. Лекок застрелился в Бремене. — Снова наступило молчание. На этот раз не месте не усидел Беллуар. Он встал и направился к окну.
— Вы все время рассказываете про шестерых, а что сталось с седьмым? — спросил Мегрэ. — Его, кажется, звали Мортье? Что же случилось с сыном торговца потрохами?
Ломбар так впился в него взглядом, что комиссар стал опасаться нового истерического припадка. Ван Дамм вскочил, опрокинув стул.
— Это было в декабре, не правда ли? Что же случилось с ним тогда? — настаивал Мегрэ, — Через месяц будет десять лет после того, как здесь что-то произошло… Этому «что-то» через месяц наступает срок давности.
Он быстро встал и, подняв с пола автоматический пистолет Ван Дамма и барабанный револьвер Жефа Ломбара, положил их в карман. Это было вовремя, так как одновременно с ним за этим оружием потянулась рука Ломбара. Видя, что он опоздал, Ломбар повернул к комиссару свое залитое слезами лицо и в бешенстве закричал:
— Из-за вас, из-за вас одного я даже не прижал к груди свою малютку, мою новорожденную дочь. Я даже не знаю, как она выглядит! Понимаете вы это?

632

Глава 10
Сочельник на улице Пот-о-Нуар

Стремительные низкие облака закрыли солнце, нахмуренное небо затянуло свинцовыми тучами. Казалось, сработал какой-то невидимый переключатель, и мгновенно все изменилось. Стало почти совсем темно, и находящиеся в комнате предметы приобрели однообразный серый вид.
Мегрэ ясно представил себе состояние Клейна, пробуждающегося среди пустых бутылок, разбитых стаканов, в грязной прокуренной комнате, куда даже через открытое окно с трудом проникал тусклый свет.
С Ломбаром произошла внезапная перемена. Охватившее его возбуждение сменилось тупым спокойствием. Он продолжал упорно молчать. Тогда заговорил Беллуар.
— Вы позволите мне продолжить, комиссар? Скоро станет совсем темно, а здесь нет электричества. Я должен рассказать о Вилли Мортье. Он один среди нас был достаточно хорошо обеспечен. Он был так же расчетлив, как его отец, который, приехав из Льежа без копейки денег, не побрезговал торговлей требухой вразнос и так на этом разбогател, что вскоре смог открыть свой магазин.
Вилли получал от него пятьсот франков в месяц на карманные расходы. Для нас это была баснословная сумма. Он редко переступал порог университета, заказывал конспекты лекций своим бедным товарищам и сдавал экзамены при помощи различных махинаций и взяток. К нам он ходил только из любопытства. С нами у него не было да и не могло быть ни общих вкусов, ни идей.
Разбогатев, его отец скупал по дешевке картины. Вилли нас презирал, сюда он приходил для того, чтобы покуражиться над нами, заставить нас почувствовать разницу между нами и им. Он никогда не напивался пьяным и с отвращением смотрел на того из нас, с кем это случалось… Что же касается наших бесконечных споров, то он никогда в них не участвовал, с удовольствием присутствуя при них, для того чтобы двумя-тремя словами, действующими как ушат холодной воды, поддеть кого-нибудь из нас.
Мы все с трудом его переносили, но особенно неистово ненавидел его Клейн. Напиваясь, он высказывал ему все, что у него накопилось на сердце, а Мортье, бледнея, слушал его, сжимая губы. Самым искренним из нас, без сомнения, был Клейн и еще Лекок Д'Арневиль. Их связывала братская привязанность. У обоих было тяжелое детство, обоих воспитали бедные матери. Оба метили высоко, и у обоих было чрезмерно уязвимое самолюбие.
Чтобы иметь возможность посещать академию, Клейн вынужден был работать на стройке маляром. Лекок переписывал лекции, давал уроки французского языка студентам-иностранцам.
Морис Беллуар глухим голосом продолжал:
— Впоследствии мне доводилось слышать в гостиных, среди собравшегося там веселого общества, шутливо задаваемый вопрос: «Могли бы вы при той или иной ситуации убить человека?» У нас тоже не раз обсуждался этот вопрос. Незадолго до Рождества кто-то из нас прочел в отделе хроники газеты «Монд» о каком-то таинственном убийстве. В этот день шел снег. Забравшись с ногами на диван, мы пылко обсуждали тему: «Что стоит человеческая жизнь». Одни говорили, что человек — это не что иное, как плесень на земной коре, другие — что жалость это не что иное, как болезнь. Что большие животные пожирают мелких, а люди поедают и тех, и других.
После нескольких бутылок вина мы серьезно занялись обсуждением морального права человека на убийство. Мы находились в том состоянии, когда теоретически уже все позволено.
Мы чувствовали себя на краю пропасти, умирая от страха при одной мысли о возможности убийства, но, скрывая это друг от друга, хвастались своей жестокостью и храбростью. Мы играли с огнем, шутили со смертью, которую призывали и которая, казалось, витала между нами.
Кажется, Ван Дамм, он в детстве пел в церковном хоре, запел заупокойную молитву. Мы подхватили ее хором. В эту ночь никто не был убит. В четыре часа утра я благополучно перелез через забор и вернулся домой.
Когда мы собрались на другой день, Клйен вернулся к этой теме: «Как вы думаете, трудно убить человека?» Несмотря на то что мы давно уже все протрезвели, нам не захотелось отступать, и мы утвердительно ответили: «Конечно, нет».
Наступил Сочельник. Каждый принес свою долю выпивки в еды. Пили, пели. К полуночи все были вдребезги пьяны. Мы вывернули карманы и тянули жребий, кому идти еще за вином. И вот в этот момент появился Вилли Мортье — в смокинге, в белоснежной крахмальной рубашке, которая, казалось, излучает свет, розовый, надушенный. Он объяснил нам, что удрал с великосветского бала.
«Сходи за вином», — крикнул ему Клейн.
«Ты пьян, мой друг, я пришел сюда, чтобы пожать вам руки».
«Ты хочешь сказать, поиздеваться над нами».
Никто из нас не мог даже представить, что случится потом. У Клейна стало страшное лицо. Он был без галстука, волосы в беспорядке, по лбу струился пот.
«Ты пьян, как свинья, Клейн».
«Отлично, пусть я свинья, но я приказываю тебе сходить за вином».
Мне кажется, что в этот момент Вилли испугался. Он был не так уж глуп.
«Не могу сказать, что у вас здесь очень весело. Там, откуда я пришел, было намного веселее».
«Я приказал тебе идти за вином», — сверкая глазами, прервал его Клейн, подойдя к нему вплотную.
В углу кто-то спорил о теории Канта, кто-то плакал, проклиная жизнь, утверждая, что она бессмысленна.
Мы все были настолько не в своей тарелке, что не заметили, как Клейн, подскочив к Мортье, ударил его чем-то в грудь… Кровь забила фонтаном… Вилли широко отрыл рот.
— Не надо, — взмолился Ломбар, вскочив с места, глядя на Беллуара ошалевшими глазами. Но ничто уже не могло остановить Беллуара.
— Мы увидели, как Клейн уронил на пол перочинный нож, и уставился на качающегося из стороны в сторону Вилли. Все происходило совсем не так, как люди себе это представляют. Я не могу, не сумею толково объяснить…
Мортье все еще продолжал держаться на ногах, несмотря на то, что кровь все сильнее и сильнее била из раны, заливая его крахмальную рубашку… Все явственно слышали, как он сказал: «Свиньи!..»
Он оставался стоять на том же самом месте, раздвинув слегка ноги, как бы для того, чтобы не потерять равновесие. Если бы не бьющая из раны кровь, можно было подумать, что он просто очень пьян. Его большие глаза в этот момент казались еще больше. Левая рука цеплялась за пуговицы смокинга, правая щупала карман брюк. Кто-то в страхе закричал. Мне кажется, что это был Жеф… И тут мы увидели в правой руке Вилли револьвер, который он вынул из кармана. Маленький черный предмет из твердой стали.
Клейн катался по полу в припадке. С треском разбилась упавшая со стола бутылка…
А Вилли все не умирал, все глядел на нас, стараясь поднять руку с револьвером. Один из нас бросился отнимать у него оружие, но, поскользнувшись в луже крови, упал, увлекая за собой Мортье… Резкий толчок от падения, казалось, должен был приблизить конец, но раненый все еще жил, его большие глаза оставались открытыми, и, все еще силясь выстрелить, он без умолку повторял:
«Свиньи, ах какие же вы свиньи!..»
Тогда я, не выдержав, сдавил его горло, хотя в нем и так еле теплилась жизнь. Я весь перепачкался в крови, пока Мортье на распластался неподвижно на полу.
Ван Дамм и Жеф Ломбар с ужасом смотрели на своего товарища.
Беллуар продолжал:
— …Нам с трудом удалось уложить Клейна, который порывался бежать в полицию, чтобы доложить о случившемся… Никто не нарушил молчания. Как это ни странно, но я был совершенно спокоен и трезв. Повторяю вам, мы были напичканы глупыми идеями, повлекшими за собой эту драму… Я вызвал на площадку Ван Дамма, чтобы обсудить создавшееся положение, стараясь не слушать завывания продолжающего биться в истерике Клейна.
Не помню, когда мы вынесли тело на улицу. На реке начался паводок. Вода поднялась сантиметров на восемьдесят и совершенно залила городскую небережную. Мой костюм был весь в крови, лацканы порваны. Я оставил его в комнате Клейна. Ван Дамм принес мне из своего дома другой. Утром я сочинил своим родным какую-то историю…
— Вы продолжали опять встречаться? — спросил Мегрэ.
— Нет. Мы в панике покинули улицу Пот-о-Нуар… Лекок Д'Арневиль остался жить с Клейном. С той самой ночи мы с обоюдного согласия избегали друг друга, а если нам случалось нечаянно встретиться, то мы издалека раскланивались, отводя в сторону глаза…
По счастливой случайности, благодаря сильному наводнению тело Вилли не нашли. Он никогда никому не говорил о знакомстве с нами, считая, что мы не те, дружбой с которыми стоило хвастаться. Сначала родители думали, что он куда-то сбежал, потом они забеспокоились и начали искать его по разным злачным местам, где он имел обыкновение заканчивать свои ночи…
Через три недели я первым покинул Льеж… Постепенно перестал ходить на лекции, заявил родителям, что хочу уехать во Францию, чтобы сделать себе там карьеру. Я поступил на службу в один из банков Парижа…
Из газет я узнал, что в феврале Клейн повесился в дверях церкви Сен-Фольен.
Однажды я встретил в Париже Жанина, но мы не обмолвились с ним ни словом о произошедшей в Льеже драме. Он также перехал жить во Францию.
— Я один остался здесь, — сказал, понуря голову, Ломбар.
— Чтобы рисовать повешенных, церкви и колокольни?.. — вставил Мегрэ, вспомнив рисунки в кабинете Ломбара, маленькие квадратные переплеты окон, фонтан во дворе, портрет молодой женщины и девочку, родившуюся в день, когда он туда пришел.
Разве не прошло с тех пор десять лет? Разве жизнь, за это время не вошла понемногу в свое нормальное русло?
Ван Дамм рыскал по Парижу, как и двое других. Судьба привела его в Германию. Он получил наследство от родителей и стал в Бремене важным деловым человеком.
Морис Беллуар вступил в выгодный брак. Он поднялся выше по социальной лестнице!
Заместитель директора банка!.. А красивый новый дом по улице Весль… Его ребенок, учившийся играть на скрипке…
По вечерам Беллуар проводил время за бильярдом в компании таких же важных людей, как и он, в уютном зале «Кафе де Пари»…
Жанин довольствовался случайными связями с разными подружками, зарабатывая на жизнь манекенами, скульптурами своих любовниц…
А разве не женился и Лекок Д'Арневиль? И у него были жена и ребенок в цветочном магазине на улице Пикпюс…
Отец Вилли Мортье продолжал скупать, обрабатывать и продавать требуху грузовиками, вагонами, подкупая коммунальных советников и увеличивая свое состояние.
Его дочь вышла замуж за офицера кавалерии, и так как тот не захотел вступить в дело, Мортье отказался выплатить ему обещанное приданое.
Дочь и ее муж жили в военном гарнизоне какого-то маленького городка.

633

Глава 11
Догоревшая свеча

Стемнело. В сером полумраке еле вырисовывались лица находящихся в комнате людей.
— Да зажгите же наконец свет! — вскричал Ломбар. Внутри фонаря нашли небольшой огарок свечи, оставшийся здесь еще с тех времен, вместе со всем барахлом, продавленным диваном, куском индийской ткани, разбросанным по частям скелетом и множеством карандашных рисунков, сделанных с одной и той же натурщицы. Мегрэ зажег фонарь, и по стенам причудливо затанцевали разноцветные тени.
— Когда Лекок Д'Арневиль пришел к вам в первый раз? — спросил Мегрэ у Мориса Беллуара.
— Приблизительно года три тому назад. Я никак его не ожидал… Постройка моего дома подходила к концу, сын только начал ходить. Меня потрясло его сходство с Клейном. Казалось, его пожирал тот же внутренний жар, такая же болезненная нервозность. Он сразу же повел себя крайне враждебно. Казался чем-то глубоко уязвленным, в чем-то отчаявшимся, не могу сейчас правильно определить его состояние.
Он паясничал, говорил высокопарным тоном и то насмехался надо всем вокруг, то принимался с преувеличенным восхищением восторгаться моей обстановкой, моим домом, положением в обществе. За всеми его словами и поступками чувствовалось что-то ненормальное. Такая же истерия бывала у Клейна, когда он чересчур напивался.
Он упрекал меня в том, что я все забыл, но это была неправда. Я только пытался жить… понимаете? И для того, чтобы жить, работал, как каторжный, а он не смог… Правда, ему пришлось после той рождественской ночи провести бок о бок с Клейном еще два месяца… Мы-то удрали, а он остался с ним вдвоем и в этой же самой комнате, где…
Не могу объяснить вам, что я почувствовал, когда впервые увидел вошедшего ко мне Лекока Д'Арневиля. После стольких лет разлуки он остался таким же как был. Казалось, что жизнь прошла мимо него, не оставив на его лице никакого следа.
Он рассказал мне, что переменил фамилию для того, чтобы ничего не напоминало ему о произошедшей драме, что в корне изменил свой образ жизни, не прочел с тех пор ни одной книги. Он вбил себе в голову, что обязан наказать себя, изменив своему призванию. Он стал рабочим. Все эти сведения он бросал мне в лицо с иронией, упреками, чудовищными обвинениями.
Часть его души навсегда осталась здесь, в этой комнате. Ему казалось, что с нами все было иначе, но это не так. Ни для кого из нас ничего не прошло даром, но мы переживали все это не с таким отчаянием и не так болезненно. Мне кажется, что Д'Арневиля не столько преследовали воспоминания о Вилли, сколько образ Клейна, мертвое лицо которого никто из нас, кроме него, не видел. Он женился, обзавелся ребенком, но все равно его мучила тоска. Он был не способен не только быть счастливым, но даже добиться для себя видимости покоя.
Он кричал мне в лицо, что обожает свою жену, но покинул ее потому, что рядом с ней и ребенком он слишком счастлив, на что не имеет права. Он считал нас и себя ворами, укравшими чужое счастье… счастье, которое было предназначено Клейну… и тому… другому…
Видите ли, с тех пор я много размышлял надо всем этим… И мне кажется, что я понял… Мы играли ужасными идеями, впали в мистицизм, какие-то извращения…
Это была всего лишь игра… Игра мальчишек… Но по меньшей мере двое из нас, самых экзальтированных, восприняли эту игру всерьез… Клейн и Лекок Д'Арневиль… И когда встал вопрос, чтобы убить, Клейн вызвался это сделать!.. А потом покончил с собой!.. Напуганный, полностью сломленный Лекок переживал этот кошмар всю свою жизнь… Другие же, в том числе и я, постарались забыть все и вести нормальное существование…
Лекок не позволял себе ничего забывать, ежечасно ворошил он свои воспоминания, копался в своей совести, упивался ее угрызениями, предавался безысходному отчаянию и, наконец, искалечив жизнь своей жене и ребенку, ополчился на нас, решив испортить ее и нам…
Обо всем этом я догадался не сразу. Только впоследствии мне стало понятно, что почувствовал он, увидев мой дом и мой образ жизни, которые он счел своим долгом разрушить для того, чтобы отомстить этим за Клейна и за себя.
Он начал мне угрожать. Он сохранил мой костюм, покрытый пятнами крови. В его руках находилось вещественное доказательство события той рождественской ночи. Он стал требовать у меня денег, прекрасно понимая, в какой зависимости от него я находился.
Жизнь и свобода Ван Дамма, Ломбара, моя, а также Жанина были на острие ножа.
Лекок бил наверняка. Он ходил от одного из нас к другому, таская с собой чемодан с окровавленным костюмом, требовал от нас все большие и большие суммы, не скрывал своей радости, что ставит нас этим в затруднительное положение.
Вы были у меня в доме, комиссар!.. Так вот, этот дом заложен, приданое моей жены, которое она считает помещенным на хранение в банк, истрачено, от него не осталось ни сантима…
Часто ездил он в Бремен, вымогать деньги у Ван Дамма. Начисто обобрал Ломбара.
Нас было шестеро возле трупа Вилли. Клейн повесился, Лекок, живший в постоянном напряжении, не сумевший добиться чего-нибудь в жизни, решил сделать нас такими же несчастными, как он.
Деньгами нашими он ни разу не воспользовался, продолжая жить так же бедно, как и прежде… Он их просто сжигал…
Три года мы боролись, стараясь удержаться на поверхности, но ему все-таки удалось довести нас до полного разорения.
Все эти три года мы не осмеливались даже переписываться. Помимо нашей воли он возвратил нас в атмосферу «Общества братьев Апокалипсиса».
На днях Ван Дамм известил нас телеграммами о том, что Д'Арневиль покончил с собой, и назначил нам всем встречу в моем доме…
Мы собрались… явились вы… стало ясно, что чемодан с одеждой находится у вас и что вы напали на след…
— Кто украл у меня на вокзале чемодан?
— Жанин, — ответил Ван Дамм. — Я прибыл в Париж раньше вас, вызвал его, поручил ему это.
— Кто из вас писал мне?
— Я, — ответил Жеф. — Я решился на этот шаг из-за своих детей. Ван Дамм, который подозревал, что я могу вам во всем открыться, следил за мной, вот почему они с Беллуаром оказались в кафе.
— Это вы стреляли в меня?
— Да, я. Я больше не мог выдержать и хотел жить!.. Жить! С моей женой, детьми — и я решился. Я сторожил вас на улице… Я выдал векселей на сто пятьдесят тысяч франков, которые Лекок сжег… но это все неважно… я собирался их уплатить… Я стал бы работать день и ночь, чтобы выплатить свои долги, но чувствовать все время за спиной вас…
— И вы удрали из кафе, чтобы меня подкараулить и убить?
Вновь наступило молчание. Пламя свечи колебалось, догорая. Последний отблеск на мгновение осветил через красное стекло лицо Жефа Ломбара. Впервые в голосе Беллуара почувствовались слезы.
— После той ночи, когда все это произошло, прошло десять лет, — сказал он. — Я тоже не мог больше переносить ваше преследование. Я купил себе револьвер, чтобы застрелиться, на тот случай, если меня придут арестовывать. Но десять лет жизни! Десять лет усилий, борьбы!.. Вы знаете, мне кажется, что ради спасения своей семьи я тоже способен был бы столкнуть вас в бушующую реку или выстрелить в вас темной ночью. Через месяц… нет, теперь уже через двадцать шесть дней наступит срок давности произошедшего здесь преступления.
И снова напряженное молчание. Свеча догорела. Они оказались в абсолютной темноте.
Мегрэ не шевелился. Он знал, что слева от него стоит Ломбар, справа, прислонившись к стене, Ван Дамм, за спиной, на расстоянии двух шагов, находится Беллуар, но он даже не потрудился поднести руку к карману, в котором находился револьвер.
— Не хотите ли спуститься вниз, — произнес он, зажигая спичку.
Стараясь не прикасаться друг к другу, они вышли на лестницу.
Столярная мастерская была уже закрыта. В окне через занавеску виднелся силуэт маленькой старушки. Она что-то вязала на спицах при свете керосиновой лампы.
— Это произошло здесь? — спросил Мегрэ, показывая на кривую улочку, слабо освещенную фонарем.
— Разлившаяся река достигла третьего дома отсюда, — ответил ему Беллуар. — Мне пришлось войти по колено в воду, для того чтобы… чтобы течение унесло его тело. Мы постояли немного, желая убедиться в том, что оно его подхватило.
Они направились в другую сторону, к возвышавшейся в полумраке церкви. Где-то там внизу сновали прохожие, проносились трамваи, вспыхивали разноцветные огни светофоров, мчались автомобили, сверкали витрины магазинов, ярко светились рекламы.
В ателье рабочие заждались Жефа Ломбара. На втором этаже старушка не спускает глаз с лежащей на белоснежной постели дочери и новорожденного ребенка. Двое старших, которым строго-настрого приказано не шуметь, тихонько играют кубиками в столовой.
В Реймсе молодая мать помогает сыну разучивать на скрипке заданный урок.
Рабочий день в Бремене подходит к концу. Машинистка и служащие собираются покинуть контору, над дверью которой вывеска: «Жозеф Ван Дамм. Покупка. Экспорт. Импорт.» Возможно, что в пивной, где играет венский оркестр, кто-то из присутствующих восклицает в этот момент:
— Вот как! Француз опять не пришел.
На улице Пикпюс госпожа Женэ продает кому-то зубную щетку и сушеную ромашку. В комнате позади магазина учит уроки ее сынишка.
Четверо мужчин шли молча. Поднявшийся ветер разогнал было набежавшие на луну облака.
Знали ли они, куда идут?
Миновали освещенное кафе, из его дверей, покачиваясь, вышел пьяный.
— Меня ждут в Париже! — произнес внезапно остановившийся Мегрэ.
В то время, как они, не смея произнести ни слова, смотрели на него, не зная, радоваться им или отчаиваться, он, засунув руки в карманы, добавил:
— В этой истории имеется пять душ детей. — Все еще боясь, что ослышались, стояли они как вкопанные, затаив дыхание. Мегрэ произнес сквозь зубы:
— Один в Париже, трое здесь, в Льеже, один в Реймсе, — и он удалился от них прочь, ускоряя шаги.
У дома Жанина, куда Мегрэ заехал прямо по возвращении в Париж, консьерж сообщил:
— Не стоит подниматься, сударь. Господина Жанина нет дома. Его увезли в больницу. Сначала врачи думали, что у него бронхит, но потом выяснилось, что у него двустороннее воспаление легких.
Мегрэ поехал на набережную Орфевр. Люка был на месте.
— Ты прочел мое письмо, старина?
— Конечно… Вас можно поздравить с успехом?..
— Совсем наоборот…
— Они удрали? Вы знаете, я здорово беспокоился, когда получил ваше письмо… даже собирался мчаться в Льеж… Кто они такие? Анархисты? Фальшивомонетчики? Бандиты?
— Пойдем выпьем по кружке пива, Люка…
— У вас невеселый вид, патрон.
— Это потому, что жизнь совсем не забавная штука, дружище! Ну, ты идешь?..
Через несколько минут они входили в пивную «Дофин».
Люка был озадачен. Мегрэ почти залпом осушил одну за одной шесть кружек пива, наполовину разбавленного абсентом.
Глаза его слегка помутнели, в них появилось непривычное мягкое выражение, что не помешало ему сказать довольно твердым голосом:
— Видишь ли, старина, еще десяток подобных дел, и я подаю в отставку, потому что это явилось бы доказательством того, что там, наверху, существует один старикашка, именуемый господом богом, который и без меня отлично справляется с полицейскими обязанностями.
Но тут же с большей убежденностью добавил:
— Но не беспокойся!.. Десятка подобных дел никогда не наберется… Что нового у нас в префектуре?

634

Самое трудное в этом деле будет доказать умысел и спланированные действия. Поставку тяжелого вооружения голландский суд отправил на доследование , за отсутствием фактов. т.е. обвинения в терроризме снимаются автоматом- бук никто не поставлял. Доказать , что командир получил приказ от вышестоящего руководства о поражении боинга-как цели,  просто из области фантастики. Даже если и стрелял бук - не важно чей , обвинить в преднамеренных  действиях суду не удастся, а это влечет не терроризм , а случайное поражение в зоне боевых действий. Не закрытие ВП Украиной ничего не даст в судебном преследовании. Даже если там сбивало дежурное Кульбакинское звено мигов , то  на их стороне стоит  закон о применении вооружения и охрана  гос.границы. Достаточно просто доказать ,что транспондер боинга не работал с 13,18 и для них это неопознанный нарушитель  в  зоне АТО. В юридическом плане там затык на затыке. Но как сказал прокурор- мы должны сделать суд . для родственников жертв катастрофы. Ну этим все и кончится - виновные реальные никому не нужны.

===================
В 1999 году после длительных переговоров глава Ливии полковник Муаммар Каддафи согласился выдать подозреваемых при условии, что суд состоится на нейтральной территории. 5 апреля 1999 года подозреваемые были выданы шотландской полиции в голландском Утрехте, где на бывшей американской военной базе «Camp Zeist» состоялся суд, действовавший по шотландским законам и вынесший вердикт 31 января 2001 года. Абдельбассет Али Махмед Аль-Меграхи был признан виновным и был приговорён к пожизненному лишению свободы, тогда как Аль Амин Халифа Фимах был признан невиновным.

Аль-Меграхи содержался в шотландской тюрьме Гринок. Множественные апелляции в различные судебные инстанции Шотландии и Европейского союза успеха не принесли.

В 2003 году Ливия признала ответственность своих официальных лиц за взрыв рейса 103 Pan American[11]. Ливия заявила, что не намерена признавать вину за совершение теракта над Локерби, однако соглашается с тем, что взрыв был организован одним из официальных лиц ливийского государства.

В соответствии с соглашением, достигнутым между представителями Ливии, Великобритании и США, Ливия выплатила семье каждого из погибших по $ 10 000 000 в обмен на полное снятие экономических санкций с Триполи[12].

Освобождение Аль-Меграхи[править | править вики-текст]
Решением министра юстиции правительства Шотландии (англ. The Scottish Government Justice Secretary) Кенни МакАскилла 20 августа 2009 года Аль-Меграхи был освобождён в связи с обнаруженным у него раком простаты. Категорический протест против этого решения высказала Государственный секретарь США Хиллари Клинтон[13]. Недовольство решением шотландского правительства также прозвучало в выступлениях президента США Барака Обамы, Генерального прокурора США Эрика Холдера, старшего советника президента США по борьбе с терроризмом Джона Бреннана, нескольких сенаторов США[14][15]. Директор ФБР Роберт Мюллер написал открытое письмо министру юстиции Шотландии[16].

20 мая 2012 года Аль-Меграхи умер в своём доме в Ливии[17][18].

Отредактировано Кемет (2017-07-09 12:26:27)

635

http://sg.uploads.ru/AUuWo.jpg

636

Подлетели и расстреляли

Сбитый в Красный Луч


а там стоит

http://s6.uploads.ru/Q5HJB.jpg

и найден

Отредактировано Кемет (2017-07-09 12:58:20)

637

Не, умерла — так умерла.

638

Летчик Волошин уволился из армии
http://bmpd.livejournal.com/2719113.html

Из-за конфликтов и плохого содержания. Волонтеры его уже называют предателем. Ждем новых подробностей по боингу и букам от него.

инфо-вставка

Майор ВВС Украины Владислав Волошин (299-я бригада тактической авиации) заявил об увольнении из рядов украинских вооруженных сил. В. Волошин, совершивший в 2014 году в ходе так называемой "Антитеррористической операции" в Донбассе 33 боевых вылета на штурмовике Су-25, наиболее известен тем, что позднее Следственный комитет России пытался обвинить его в сбитии пассажирского самолета Boeing 777 рейса МН17 "Малайзийских авиалиний" (сейчас, как можно судить, тема виновности В. Волошина в сбитии Boeing 777 в российской пропаганде уже не используется). 29 августа 2014 года пилотируемый В. Волошиным штурмовик Су-25М1 (бортовой номер "08 синий") был сбит в районе Иловайска над территорией ДНР средствами ПВО, но Волошин успешно катапультировался и затем самостоятельно вышел на занимаемую украинскими войсками территорию.

Теперь награжденный украинским орденом «За мужество» III степени и Почетной грамотой Кабинета министров Украины летчик с шумом уволился из вооруженных сил Украины, выложив в социальных сетях весьма характерное объяснение своему уходу. В выступлении В. Волошина содержатся небезынтересные детали нынешней ситуации в ВВС Украины.

письмо летчика про плачевное состояние

3,5 ДНЯ… Ровно столько я молча наблюдал за происходящим в посте Юрия Бутусова, о так называемой помощи мне в трудоустройстве. Всё, как и ожидалось - лишь сплошные нравоучения, обзывательства в адрес Юрия и обвинения меня в предательстве… Говорю сразу, проблем с трудоустройством на ХОТЬ КАКУЮ работу у меня нет. ВСЕМ, кто НЕ дочитал до конца тот пост, вопрос лишь в том, что у меня было желание, но нет возможности попасть в гражданскую авиацию (как отступление от интервью). Искренне СПАСИБО тем, кто реально попытался помочь! Но увы, ваши варианты не помогут мне найти достаточную сумму для переучивания. И я категорически против, чтобы кто-либо сбрасывался деньгами.

Итак, по порядку.

Почему я ушел из армии… «Специалисты» утверждают, что условия в авиации «шоколадные». Что ж…
У меня была зарплата в 12611 грн.+ за поднаём жилья 1699 грн. (крайнее звание майор, должность зам.комэска). Многие скажут- так жилье в Николаеве можно найти за 2000 грн. Не угадали… Зимой я платил за месяц 5400 грн. (и это далеко не президентские апартаменты, даже не евроремонт) + пропитание (в 299 Бр.ТА кормят хуже чем ужасно) + ребенок (а потом и второй) + кредиты. А еще периодически нужно, что-то купить из одежды. Считайте сами. Лично мое мнение- этого НЕДОСТАТОЧНО для офицера ЛЮБОГО рода войск, не только лётчика. Да, периодически квартиры дают, особо «проявившим» себя и полковникам. Не смотря на все мои так называемые «заслуги» и семейные проблемы, я её не заслужил (опять же, мое мнение).

Что касается обеспечения. Обмундирование летчика очень специфично, дабы сохранить его ЖИЗНЬ и целостность мат.части. От него зависит безопасность полетов. Комбезы из легко рвущегося, быстро снашивающегося, хорошо горящего материала. Про лётные ботинки вообще молчу (не выдержав, купил белорусские через интернет). Доводилось летать в «гелетейке» и берцах, иногда кроссовках. Защитный шлем и маски новые – закуплены волонтерами в РФ. Как и GPS навигаторы. Так, в крации.

Взаимоотношения в авиационном коллективе… Однажды, один будущий ГЕНЕРАЛ, на вопрос о повышении зарплат ответил так- если вам что-то не нравится, мы легко найдем вам замену. Другой, на вопрос о том, что на внебазовом аэродроме, на котором нам довелось жить, совсем нет воды, кроме периодического дождя, ответил- почему ТРАВА не кошена. Молчу про ЧЧВ в ав.бригаде. Даже через полгода после моего и некоторых моих товарищей увольнения, руководство бригады вспоминает нас, ставя в пример молодежи, как самых отпетых оппозиционеров. Даже после поста Юрия, не смогли удержаться, сказав- вот видите, что будет с вами, если УВОЛИТЕСЬ.

Летная деятельность… Мы (боевые летчики) считали, что после 2014 года все изменится. Увы, летный состав все так же летает редко. В случае если «рядовой» летчик в чём-то «проштрафился», его ставят в «стойло», давая летать лишь для поддержания навыков (так сказать, чтобы летчик всегда мог полететь и убиться). Методика далеких 90х. В основном, все занимаются ПОКАЗУХОЙ, начиная от передач в авиационные части как бы отремонтированную технику, даже если ей немного за 30… Курсантов готовят на БОЕВЫХ самолетах!!! Достижение, безусловно. А в это время лейтенанты годом старше (и другие летчики) «СИДЯТ НА ЗЕМЛЕ», потому как топливо «рекой» выделяется только под курсантов. Практически все остальное время- полеты для обеспечения действий СВ. Качество данных показух вы можете оценить благодаря многочисленным ВИДЕО и ФОТО в интернете. А чтоб нормально летчику 1го класса (или почти 1го) пролететь в ночь УМП по глиссаде- это извините (отступление).

Это лишь некоторые из причин моего увольнения. А точкой всего этого были слова тыловиков (имеющих УБД, кстати)- а кто же страну ЗАЩИЩАТЬ будет?! Заметьте, я не жалуюсь ни на что, я лишь отвечаю на ваши вопросы, по поводу того, что меня НЕ УСТРАИВАЛО в армии. Я всегда видел себя военным (с 14ти лет в армии) до корня волос на голове, мечтал стать чуть ли не генералом. Но расклад таков, что из-за моей позиции, меня бы задави другие и светило мне стать бухим полковником, бросающим граненые стаканы в стену.

Что касается моего ПИАРА, ЗАСВЕТА или ПРЕДАТЕЛЬСТВА. О каком пиаре идет речь??? Я не рвусь в политику, отсидев в плену или как бы на передке, как многие о ком вам хорошо известно. О каком засвете идет речь? Я лишь человек, о котором известно чуть больше, чем ничего, еще с лета 2014 года и поверьте, этого я совсем не хотел или позволял. Выбрав данную профессию, я отбросил страх смерти (прошу не путать с инстинктом самосохранения). Единственное, как и в 14м году, случись со мной что-либо, моя семья никому не была бы нужна. Предательство… Вы вольны рассуждать, как вам угодно. Но прежде, спросите себя - ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ ДЛЯ СЕБЯ, А ЧТО ДЛЯ СТРАНЫ, и подумайте, кто больше предатель. Я остаюсь, как и прежде, ЛУГАНСКИМ патриотом своей страны. В случае, если мои навыки вновь понадобятся, я не задумываясь применю их по назначению, без страха и сомнения (боевая авиация не применяется в АТО уже 3 года).

P.S. Я не считаю себя особенным или героем, да и летчик я не Ас, так на уровне среднего (состоянием на 2016 год).
Спасение утопающих – дело рук самих утопающих! ВЫ абсолютно правы! И я это понял еще 2014м, когда самостоятельно выбирался из окружения, после того как сбили мой самолёт (СПАСИБО, Вам И.В.Б., что меня тогда направлял и встретил, понимая, что ни спецы, ни кто-либо другой вытягивать меня не будет), а несколько месяцев спустя (в одном военном госпитале), когда мне не захотели «ремонтировать» руку. И только лишь благодаря рвению бригадного доктора, хоть как-то получилось её залечить.

Уважаемые бывшие СОСЛУЖИВЦЫ! Я не держу ни на кого из вас зла, наоборот, я безумно БЛАГОДАРЕН вам, за всю вашу помощь, добрые слова и поддержку, каковой бы она не была, ведь именно благодаря всему этому, я понимаю, что я на правильном пути. И я искренне надеюсь, что в вашем коллективе все наладится и офицеры, вместо того, чтобы думать об увольнении, будут думать о достижении максимальных высот летной деятельности!

Чтобы окончательно развеять ложные мнения - никто не влиял на мое решение об увольнение из ЗСУ. Оно на 100% лишь мое.

Еще раз СПАСИБО, всем кто отозвался и реально хотел помочь! А тем, кто считает, что осудить или почитать мораль лучше, чем вникнуть в проблему – продолжайте в том же духе, ведь на самом деле – это себе вы создаете дешевый пиар! Я пережил обвинения в «убийстве детей Донбасса» и смерти 298 человек малазийского Боинг-777… Уж ваши реплики я точно переживу. Будем жить.

Отредактировано JayDi (2017-07-09 15:07:28)

639

Пост на форуме глобальной авантюры за 17 дней до боинга об обстреле пассажирского лайнера ополченцами и возможной подготовки для провокации:
https://glav.su/forum/4/38/threads/762138/

https://uploads.disquscdn.com/images/ad404dfdb5d055c22a11389939611226a88b2d5a6276f1cd507309e0d5f23026.png

640

JayDi написал(а):

Летчик Волошин уволился из армии
http://bmpd.livejournal.com/2719113.html

Из-за конфликтов и плохого содержания. Волонтеры его уже называют предателем. Ждем новых подробностей по боингу и букам от него.

Отредактировано JayDi (Сегодня 15:07:28)

Лабуда ... 7 июля подписано соглашение между Нидерландами и Украиной , а 9 июля Волошин пишет рапорт на увольнение?  Парня либо убирают с глаз долой - где он будет находиться никто не знает , кв. у него в аренде, либо уже почил от паленой горилки со словами СУ. Его уже допрашивала прокуратура Голландии , толку от его новых показаний.  Ну вылетал 16 числа , был подбит на б/н 41 , не дотянул до аэродрома , сброс боекомплекта , в том числе и р-60м. Агапов говорит правду и Волошин говорит правду. К боингу никаким боком. Устроенный вброс с его планом полета от 17 числа - спасибо нашим бандерлогам. Теперь они его уволили. Награжден он  19 июля 2014 , а не в январе. КОгда майора получил вообще не понятно ,у него выслуги не хватает. Подбит второй раз 29 августа на б/н 08 , месяц плутал у ополченцев . Какая то игра не понятная с этим вбросом. Единственное ,что если он 17 числа был в Николаеве , то мог знать о вылете дежурных мигов. Да и Волошин не на мове , а чистом русском слезы льющий после увольнения , да и еще в фейсбуке ... боевой офицер 33 вылета , месяц в тылу , а тут ... Хрень какая то.

Отредактировано Кемет (2017-07-09 17:44:45)

641

Кемет

То, что Волошин это написал -- факт... Причем как раз несколько дней назад об этом стало известно -- тогда волонтер Бутусов в своём фейсбуке пожаловался на то, что Волошину нужны деньги и новое жилье, и чтобы народ помогал чем может.

642

JayDi написал(а):

Кемет

То, что Волошин это написал -- факт... Причем как раз несколько дней назад об этом стало известно -- тогда волонтер Бутусов в своём фейсбуке пожаловался на то, что Волошину нужны деньги и новое жилье, и чтобы народ помогал чем может.

Так он в январе уволился по окончанию контракта ? Это Волошин тогда писал в январе или спустя 7 месяцев в июле ? Тогда с какой стати об этом стало известно только сейчас с подачи Бутусова? И уж Цензору я поверю в последнюю очередь... Лажи за три года они столько выдали , что верить этим слезливым постам Бутусова ...   

Юрий Бутусов с Vladyslav Voloshyn.
5 июля в 2:14 ·

Юрий Бутусов

Редактор в Цензор.НЕТ
В прошлом: Верховна Рада України
Изучал Международное право в Киевский Институт Международных…
Посещал(-а) с 1993 г. до 1998 г.

Давайте поможем осуществить мечту и найти работу самому известному пилоту штурмовика Су-25 во время российско-украинской войны - Владиславу Волошину. Этот потрясающий патриот, за свои вылеты в 2014-м может претендовать, пожалуй, на звание самого отчаянного военного летчика Украины. Владислав неоднократно наносил результативные удары по российским агрессорам в Украине, а всего совершил 33 боевых вылета. Смерть часто проносилась рядом - противник трижды сбивал самолеты в группе Владислава, но 25-летнего старшего лейтенанта это не остановило, он продолжал выполнять поставленные задачи. А после точного удара по российским десантникам под Новокатериновкой 29 августа 2014-го, свидетелем которого был Vsevolod Stebliuk и многие другие украинские воины, зенитная ракета сбила штурмовик самого Владислава на предельно малой высоте - он чудом сумел катапультироваться.
Все мы много раз слышали его имя. Это именно Владислава Волошина российские власти лживо обвиняют на весь мир в атаке на малайзийский "Боинг" - хотя эта версия полностью опровергнута расследованием прокуратуры Нидерландов и Украины.
Владислав завершил контракт в этом году, уволился в январе, ему всего 28, он пилот от Бога, с уникальной стрессоустойчивостью и мгновенной реакцией, с великолепным тактическим мышлением и налетом в 450 часов на учебных и боевых самолетах, с рабочим английским для работы в авиации. Он полностью здоров и мотивирован. Хотелось бы удержать его в армии, такие люди - это пример и легенда для молодых пилотов, опыт уникальный, у нас с таким опытом может 6-7 летчиков! Но все сложилось как сложилось... Ему нужна работа, он хочет обеспечить вниманием свою семью, двоих деток, которые почти не видели отца за последние три года.
Святослав Цеголко (Svyatoslav Tsegolko) - это портрет Владислава в гермошлеме долго висел в администрации президента на втором этаже, помоги обратить внимание руководства, пожалуйста, это вопрос вполне достойный внимания Верховного Главнокомандующего. Идеально, конечно, это создавать такие условия, чтобы такие уникальные боевые летчики оставались на службе, они самое ценное оружие в Воздушных силах, иначе зачем тратить сотни миллионов на авиатехнику?
Чтобы стать пилотом гражданской авиации нужно пройти курс подготовки - это по словам Владислава в Украине стоит от 8 до 15 тысяч долларов. А чтобы стать пилотом авиалайнера, надо либо заключить контракт на подготовку с заказчиком - гражданской авиакомпанией, либо заплатить до 15 тысяч долларов за подготовку в зарубежном центре. В общем, большие деньги.
Может быть, кому-то нужен на работу пилот для частного самолета? Этот парень в критической ситуации не подведет, летать он умеет на любой высоте и не растеряется в любой передряге. Может какой-то авиакомпании нужен пилот от Бога, который обладает экстраординарной выдержкой и самообладанием, умением учиться и огромной любовью к небу?
А может если мы создадим информационный резонанс, держава обратит внимание и сделает все необходимое, чтобы создать условия и вернуть пилота в строй? Владислав не дрогнет, куда бы ни поставили задачу на вылет, неужели не понятно, что такие люди - это уникальный оборонный потенциал страны?
Мир не без добрых людей, этому парню действительно стоит помочь, он настоящий... Давайте ему скажем спасибо, распространим информацию среди тех, кто сможет помочь и принять участие.
Записал с Владиславом первую часть интервью на тему "Боевое применение штурмовиков Су-25 против российских агрессоров в 2014-м: история Владислава Волошина". Так что, кстати, у кого будут вопросы - пишите, задавайте, уточним. Тема интересная и поучительная.

643

Не майор

http://s2.uploads.ru/yeQdV.jpg
http://s7.uploads.ru/QBkCr.jpg

644

:D Vam  Волошин то каким боком ? Геранин, Бес ,Хмурый, Атаман - все за пару недель  ... а три года то чего ждали ? нельзя по тихому было зачистить ?  Ложкин-Волошкин - "Боевое применение штурмовиков Су-25 против российских агрессоров в 2014-м: история Владислава Волошина" , по жопе получил два раза за месяц. Угробил техники на .... дцать тонн зеленых. Эх....

10 мая 2017 года правоохранительные органы в Москве задержали действующего полковника ГРУ ГШ РФ, члена «совета командиров Союза добровольцев Донбасса» Василия Геранина, которого считают соучастником и ключевым свидетелем в деле об уничтожении рейса MH17. Характер задержания Геранина указывает на реализацию спецоперации ФСБ по зачистке и изоляции свидетелей террористического акта против мирового сообщества.

Родился 14 июля 1967 года. Место регистрации: Московская область, Одинцовский район, г. Кубинка, ул. Армейская, дом 11, кв. 3.Паспорта гражданина РФ: 4604928328, 646550761, 4612797811, водительское удостоверение 50ЕХ025774. Краткая заметка о задержании Василия Геранина, которого назвали «военным экспертом» и «полковником, которому докладывали о сбитом «Боинге» рейса MH17″, вышла на MK.ru, но оперативно была удалена с сайта. Тем не менее на региональных ресурсах остались перепечатки данного материала (архив 1, архив 2). Новость не вызвала резонанса в российских СМИ и была замята. Сообщалось, что основанием для задержания стало то, что Геранин якобы перевозил в своем авто осколочный боеприпас для 40-мм подствольного гранатомета ГП-25. После задержания по месту жительства Геранина произвели обыск и обнаружили еще несколько единиц огнестрельного оружия. В задержании и обысках участвовали сотрудники ГИБДД и полиции, но способ задержания напоминает о спланированной операции ФСБ. В данный момент задержанный находится под следствием, в СИЗО. Известно, что из ГРУ ГШ РФ его уволили задним числом.

После задержания Геранина, 14 мая 2017 года, российский террорист Игорь Гиркин на своей странице в VK опубликовал пост: «Согласно поступившим данным, у целого ряда сотрудников «Союза добровольцев Донбасса» прошли обыски. В том числе — у Марии Коледы (остальных называть не буду). Много иной скандальной информации, распространять которую нет желания» (архив). Известно, что в начале марта 2014 года полковник Геранин лично прибыл в Крым и принимал активное участие в аннексии украинского полуострова. Но Геранин интересен и тем, что, по данным СБУ, он лично курировал боевика Безлера («Бес») в период его пребывания на Донбассе. 20 июля 2014 года СБУ опубликовало перехват доклада Игоря Безлера Василию Геранину о сбитом самолете  рейса  МН17. Таким образом, он является одним из ключевых свидетелей в деле о российском теракте против международного сообщества. На сайте центра «Миротворец» есть некоторая информация о Геранине, но отсутствует достоверное фото – ввиду путаницы в СМИ из-за групповой фотографии, на которой Мусу Хамзатова приняли за Василия Геранина. Благодаря Игорю Гиркину в нашем распоряжении оказался снимок, на котором рядом с самим Гиркиным зафиксирован Василий Геранин. К сожалению, это фотография 2003 года, когда Геранину было 36 лет (сейчас ему почти 50).

Напомним, что 7 февраля 2017 года InformNapalm опубликовал подробный  материал  о генерал-майоре РФ Сергее Дубинском, позывной «Хмурый», еще одном ключевом подозреваемом в деле о MH17.  В начале июля голландские журналисты из телевизионной программы Nieuwsuur посетили адрес, по которому расположен дом «Хмурого» (Ростовская область, Аксайский район, хутор Большой Лог, улица Молодёжная, 4в (координаты дома 47°18’15.8″N 39°54’49.7″E)), указанный в расследовании InformNapalm, и подтвердили местоположение подозреваемого, который отказался общаться с журналистами.

Так называемый "атаман Всевеликого Войска Донского" Николай Козицын, воевавший на стороне террористов "ЛНР", умер в России от рака мозга. Информация об этом появилась сегодня в соцсетях, но официального подтверждения о смерти боевика пока нет. Так, волонтер и общественная активистка Гайдэ Ризаева написала у себя в Facebook: "Только что мне сообщили, что в Москве тяжелой смертью умер "Генерал Всевеликого войска Донского", казачий атаман Козицын... В его лапы попали многие наши военнослужащие, и я, в частности..." Также о кончине "атамана" пишет блогер v-n-zb: "Приятная весть из Московии пришла - атаман Козицын, известный жестокими пытками украинцев, который в интервью российским СМИ признал, что именно российские террористы сбили малазийский Боинг, коньки отбросил. Безусловно, эта мразь много знала. И, возможно, его бы зачистили хозяева, как зачищают регулярно подобных персонажей. Но, увы, всё более банально - Козицына доконал рак мозга". Известный политолог Кирилл Сазонов также опубликовал сообщение о смерти Козицына: "Большой герой ЛНР, палач и убийца атаман Козицин сдох. Земля пусть будет твари стекловатой. В аду Моторола и Гиви заждались, а свободные места в котле еще есть. Как хоршо, что я не должен “преодалевать язык вражды” ради грантов и могу искренне радоваться смерти негодяя..." - написал Сазонов в Facebook. Читайте также Военная прокуратура вызывает террориста Козицына для открытия уголовного дела Как сообщал УНИАН, в конце прошлого года заместитель генпрокурора - главный военный прокурор Анатолий Матиос заявил, что 27 декабря с помощью международной курьерской службы было доставлено на территорию России и вручено Козицину лично уведомление о подозрении.

Действия спецслужб Российской Федерации по изоляции и ликвидации свидетелей террористического акта против пассажиров рейса MH17 указывают, что Россия всеми силами пытается препятствовать следственному процессу. И это может стать весомым основанием для введения  дополнительных санкционных мер в отношении российских государственных структур.

645

Напоминают товарищи с незалежной  о том ,чьи переговоры были доказательством поставки бука - как говорится сбит с Чернухинского блокпоста студент института Томпсона ... Напомним им ,что с такой монтированной лажей из разных дат и разных разговоров они сильно рискуют кристально чистым следствием.

:D   

646

Навскидку ))
Возьмем кривой отчет голландцев и посмотрим сколько они насчитали пробоин. 800 штук с учетом не достающих фрагментов. Это 1/4 от полного круга ,т.е. всего у них 3200 ГПЭ. Распределение в круговой БЧ тяжелой и мелкой фракции 1/3 и вес 10,5 грамм и 2,3 грамма. Иначе 1200 ГПЭ тяжелых *10,5  грамм = 12,6 кг плюс 2000*2,3 грамма   = 4,6 кг Сумма 17,2 кг . Округлим до 20 кг. По весу ВВ это около 15-17 кг на такой вес ГПЭ. Итого в итоге 35-37 кг. Но никак не 69 кг  у 9м38. Об этом было заявлено РФ и Росавиацией  и внесено в отчет следствия.

смена точки подрыва
http://sg.uploads.ru/lWN7Z.jpg
смена количества пробоин
http://s9.uploads.ru/pyXom.jpg

угол разлета по годографу
http://s1.uploads.ru/mJYxl.jpg

вес ГПЭ и пропорции , а также реальные поражения и их размеры
http://s6.uploads.ru/JQdGa.jpg

Отчет про 40 кг БЧ , ОФБЧ р-27 весит 37 кг
http://s6.uploads.ru/pu7MY.jpg

647

Там не 6*6 кубик , а 8*8*5 . Это легкая фракция ГПЭ от 9м38 . Ракета которая выпускалась до 1986 года. Должна быть утилизирована в 2011 года - срок эксплуатации 25 лет . Но в кокпите  присутствуют оба типа от 9м38 в 2014 году.

http://s0.uploads.ru/9HqnL.jpg
http://sa.uploads.ru/TM6I7.jpg
http://s5.uploads.ru/n9Adk.jpg
http://sd.uploads.ru/8Xb0x.jpg
http://s7.uploads.ru/ZJ8wU.jpg
http://s0.uploads.ru/RDY2b.jpg
http://s2.uploads.ru/9j7tu.jpg

Выше расчет общей массы  для ракеты  35-37 кг. По всем ТТХ от наведения , до работы радиовзрывателя это ракета Р-27П. Но при этом присутствуют  ГПЭ от 9м38.

800 поражений на фюзеляже с учетом не достающих фрагментов. Это 1/4 часть . т.е. всего их было 3200. Теперь посмотрим  9м38 - 4740  8*8  +  1790 13*13 Всего 6530 ГПЭ обеих фракций.  Делим пополам = 3265 . А в расчетах голландцев указано 3200 штук.
http://s3.uploads.ru/N2TVa.jpg

В итоге получается ,что БЧ поразившая кокпит боинга в 2014 году составляла ровно 1/2 от БЧ  9м38. Ракета 9м38 ,которая должна быть уже утилизирована с 2011 года и запрещена к эксплуатации. Выпускалась с 1973 по 1986 год , а с 1983 в ВС уже поставлялась 9м38м1 .  Срок службы Р-27 составляет всего 10 лет или Х -часов налета. Для 2014 года она не могла быть выпущена ранее 2004 года. Если отнять 25 лет от 2004 ... это 1979 год производства для 9м38 - предел . СССР распался в 1991 году и на Украине осталось  более 800 ракет 9м38 разных сроков выпуска. Все они должны были утилизированы к 2011  - переговоры о продлении ресурса с АА ничего не дали. 

т.е. у нас парадокс... хотя кто то не просто их отстреливал как положено , а после 2001 года  и катастрофой с ту-154 над Черным морем , был введен мораторий на стрельбы ПВО на полигонах. Им приходилось их просто разбирать. А куда такое роскошное добро как ГПЭ из  спецстали  девать ? Применение в обоих случаях  для поражения бронированных ВС. Кто то их и применял для начинки БЧ  Р-27... ровно 1/2 от ЗУР 9м38. Вот откуда такая странность в 1/2

Неудачный отстрел 2008 год - ресурс твердотопливных двигателей , самоподрыв из-за трещин в топливе . Выпуск 1983 год  ракет видимо для отстрела использовали

Отредактировано Кемет (2017-07-09 23:59:17)

648

Ну практически в точку  - 1/2 БЧ   9м38 влазит в р-27 по размерам 

http://s3.uploads.ru/a5B9I.jpg
http://s8.uploads.ru/ejciF.jpg
http://sf.uploads.ru/e4dLf.jpg

649

Жорж Сименон
«Покойный господин Галле»
Глава 1
Неприятная обязанность

Первое знакомство комиссара Мегрэ с покойным, с которым ему предстояло провести вместе долгие недели, произошло 27 июня 1930 года при обстоятельствах одновременно обыденных, тягостных и незабываемых.
Незабываемых главным образом потому, что именно 27 июня ожидалось прибытие в Париж короля Испании и по этому поводу уголовная полиция получала инструкцию за инструкцией, где предписывалось, как следует поступать в подобных случаях.
Как назло, начальник уголовной полиции в это время находился в Праге на конгрессе по применению научных методов в работе полиции, а заместителя срочно вызвали на побережье Нормандии, где на даче заболел его ребенок.
Мегрэ как самому опытному из комиссаров одному пришлось заниматься всеми делами, несмотря на страшную жару и на заметно сократившийся из-за отпусков штат полицейских.
В тот же самый день — 27 июня — рано утром на улице Пиктос была найдена убитой хозяйка бакалейной лавки.
Короче говоря, в 9 часов утра все имевшиеся в распоряжении инспектора отправились на вокзал в Булонский лес, куда должен был прибыть испанский монарх.
Мегрэ велел открыть все окна и двери, и от сквозняков двери то и дело хлопали, а со столов слетали бумаги.
В самом начале десятого пришла телеграмма из Невера:
«Эмиль Галле коммивояжер зпт проживающий Сен-Фаржо зпт Сена-и-Марна зпт убит ночь на 26 июня гостинице „Луара“ зпт Сансер тчк Много неясных деталей тчк Просьба сообщить семье тчк Необходимо опознание трупа тчк По возможности пришлите инспектора из Парижа тчк»
Мегрэ ничего не оставалось, как самому отправиться в Сен-Фаржо, о существовании которого он даже не подозревал еще час назад, хотя это находилось всего в тридцати километрах от Парижа.
У Мегрэ не было под рукой расписания поездов. Он приехал на Лионский вокзал буквально за несколько минут До отхода пригородного поезда и едва успел вскочить в последний вагон.
Он страшно вспотел, поскольку был человеком весьма солидной комплекции, и всю дорогу старался отдышаться и утирал пот.
Комиссар оказался единственным пассажиром, сошедшим в Сен-Фаржо, и в поисках дежурного по станции ему пришлось метаться по плавящемуся асфальту перрона.
— Господин Галле? Его вилла на территории земельных участков, в самом конце главной аллеи. На ней вывеска — «Маргаритки». Впрочем, это, кажется, единственное достроенное здание.
Мегрэ снял пиджак, подсунул под шляпу носовой платок, чтобы защитить затылок от припекавшего солнца. На аллее, о которой шла речь, не было ни единого деревца, а унылое красно-медного цвета солнце палило вовсю, яростно кусались мухи, предвещая грозу.
Однообразный пейзаж не нарушали даже прохожие, у которых можно было бы спросить дорогу.
Земельные участки оказались просто-напросто большим лесом. Должно быть, когда-то он входил в феодальные владения. Здесь только прорубили ровную сеть аллей, словно прошлись машинкой для стрижки газонов, и протянули провода, подведя электричество к строящимся виллам.
Напротив вокзала разбили сквер с фонтаном, дно которого было выложено мозаикой. Надпись на одном из деревянных бараков гласила: «Бюро по продаже земельных участков». А на выставленном неподалеку плане эти аллеи уже носили имена политических деятелей и генералов.
Через каждые пятьдесят метров Мегрэ вытаскивал платок, вытирал лоб, а затем снова клал его на уже раскалившийся от солнца затылок.
Там и сям виднелись незаконченные постройки, коробки зданий, где из-за жары никто не работал.
Пройдя немногим более двух километров, Мегрэ отыскал виллу «Маргаритки», причудливую постройку в английском стиле со стеной, разделанной рустами и отделявшей сад от леса, которому суждено было простоять еще всего несколько лет.
В окне второго этажа виднелась кровать со скатанным матрасом. Одеяла проветривались на подоконнике.
Он позвонил. Пока служанка лет тридцати разглядывала его в дверной глазок, раздумывая, открывать или нет, Мегрэ успел надеть пиджак.
— Можно видеть госпожу Галле?
— А кто вы?
Тут из глубины дома донесся голос: «Что там такое, Эжени?» — и на крыльце показалась г-жа Галле собственной персоной. С надменным видом она ждала объяснений от непрошеного посетителя.
— Вы что-то уронили, — нелюбезно заметила она, когда Мегрэ, забывшись, снял шляпу и оттуда выпал носовой платок.
Он поднял его, пробормотав что-то невразумительное, и представился:
— Комиссар Мегрэ из первой опербригады. Я хотел бы поговорить с вами, сударыня.
— Со мной? — и повернувшись к служанке, она отчеканила: — А вы-то чего ждете?
У Мегрэ сразу же сложилось свое мнение о г-же Галле: откровенно несимпатичная особа лет пятидесяти. Несмотря на раннее время, на жару, на отсутствие соседей, она была в лиловом шелковом платье, а из тщательно уложенной прически не выбивалась ни одна прядь, и, наконец, на шее у нее, на груди и на руках блестели золотые цепи, броши и кольца.
С явной неохотой она провела Мегрэ в гостиную. По дороге, заглянув в приоткрытую дверь, он увидел белоснежную кухню со сверкающей алюминиевой и медной посудой.
— Я могу натирать пол, мадам?
— Разумеется. Начинайте.
Служанка исчезла в соседней комнате-столовой и принялась натирать паркет воском. По дому разнесся сильный запах скипидара.
В гостиной повсюду лежали вышитые салфеточки. На стене висела увеличенная фотография высокого худого мальчишки с острыми коленками и неприятным лицом, в костюме для первого причастия. На пианино стояла фотография поменьше, на ней был запечатлен мужчина в мешковатом пиджаке, с пышными волосами и бородкой с проседью.
У него было такое же продолговатое лицо, как у мальчика. Еще одна деталь поразила Мегрэ — он даже не сразу понял, что именно, — неестественно тонкие губы, которые, казалось, делили лицо на две части.
— Ваш муж?
— Да, мой муж! Я хочу знать, что здесь потребовалось полиции.
В течение последовавшего разговора Мегрэ то и дело переводил взгляд на портрет; по сути, это была его первая встреча с покойным.
— Должен сообщить вам, сударыня, неприятное известие… Ваш муж в отъезде, не так ли?
— Да! Продолжайте. Он?..
— Произошел несчастный случай. Скорее, не совсем несчастный случай… Наберитесь мужества…
Она сидела перед ним очень прямо, положив руку на круглый столик, уставленный фигурками «под бронзу». Лицо ее оставалось суровым, недоверчивым, и только пухлые пальцы выдавали волнение. Почему Мегрэ пришло в голову, что в молодости она, наверное, была худой — может быть, даже очень худой — и располнела только с годами?
— Ваш муж убит в Сансере, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. И мне выпала тяжкая обязанность…
Комиссар повернулся к портрету и спросил, указывая на мальчика, принявшего первое причастие:
— У вас есть сын?
Казалось, еще мгновение — и г-жа Галле утратит суровость, которую, вероятно, считала неотъемлемой частью собственного достоинства. Она ответила, едва шевеля губами:
— Да, есть.
И тут же добавила с торжеством в голосе:
— Вы сказали, в Сансере, не так ли? Сегодня у нас двадцать седьмое. Значит, вы ошиблись. Подождите…
Она прошла в столовую, и через открытую дверь Мегрэ увидел, как служанка, ползая на коленях, натирает пол. Вернувшись в гостиную, г-жа Галле протянула комиссару почтовую открытку.
— Это открытка от моего мужа. На ней стоит число — двадцать шестое, то есть вчера, и штемпель Руана.
Ей с трудом удавалось скрыть торжествующую улыбку: ведь она сумела унизить полицию, осмелившуюся вторгнуться в ее дом.
— Наверное, речь идет о другом Галле, хотя я не знаю…
Еще немного, и она укажет ему на дверь.
— Вашего мужа зовут Эмиль? И по документам он коммивояжер?
— Он представляет по всей Нормандии фирму «Ньель и компания».
— Боюсь, сударыня, что радоваться рано. Я вынужден просить вас сопровождать меня в Сансер. Вам, как и мне…
— Но раз…
Она помахала открыткой, где был изображен Старый рынок в Руане. Дверь в столовую оставалась открытой, и там мелькали то зад, то ноги, то голова служанки с растрепанными, свисающими на лицо волосами. Слышно было, как она водит по полу жирной от воска тряпкой.
— Поверьте, я от всей души надеюсь, что произошло недоразумение. Однако документы, найденные в кармане убитого, принадлежат вашему мужу.
— Их могли у него украсть.
Однако в голосе г-жи Галле проскальзывало невольное волнение. Она заметила взгляд Мегрэ, обращенный к портрету, и сказала:
— Эта фотография сделана, когда он уже был болен и соблюдал диету.
— Госпожа Галле, если вы хотите перед отъездом пообедать, я зайду за вами, ну, скажем, через час, — предложил комиссар.
— Нет. Раз вы считаете, что это необходимо… Эжени!
Черное шелковое пальто, черную шляпу, сумочку и перчатки.

Это дело, обещавшее быть крайне неприятным, не вызывало у Мегрэ никакого интереса, и все-таки в его памяти остался образ мужчины с бородкой и мальчика в костюме для первого причастия.
Все действия комиссара походили на тяжкую повинность. Пройти туда и обратно по нескончаемой аллее под палящим солнцем, очутиться в этом душном доме, где даже нельзя снять пиджак! И вдобавок, прождать еще добрых полчаса на вокзале в Мелене, где он и купил корзинку с бутербродами, фруктами и бутылкой бордо.
Ровно в три часа комиссар уже сидел напротив г-жи Галле в купе вагона первого класса поезда дальнего следования, проходившего через Сансер.
Занавески были задернуты, окна опущены, и только время от времени откуда-то издалека долетало легкое дуновение свежего воздуха.
Комиссар достал из кармана трубку, потом взглянул на свою попутчицу и отказался от намерения курить в ее присутствии.
Они ехали уже больше часа, как вдруг она повернулась к Мегрэ и спросила, отбросив былую надменность:
— Как вы можете это объяснить?
— Пока я ничего, увы, не могу объяснить, сударыня. Я уже говорил, преступление совершено в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июня в гостинице «Луара». Сейчас лето — время отпусков. Кроме того, прокуратура в провинции действует не всегда оперативно. Уголовную полицию поставили в известность только сегодня утром. Кстати, ваш муж всегда посылал вам открытки?
— Каждый раз, когда бывал в отъезде.
— Он подолгу отсутствовал?
— Недели три в месяц. Останавливался в Руане в «Почтовом отеле». Уже двадцать лет кряду. А оттуда разъезжал по всей Нормандии, но, если мог, вечером старался вернуться в Руан.
— У вас один сын?
— Да, один. Он служит в банке, в Париже.
— Он не живет с вами в Сен-Фаржо?
— Нет, это слишком далеко, чтобы каждый день ездить в Париж и обратно. Он проводит с нами все воскресенья.
— Может быть, желаете перекусить?
— Благодарю, — процедила она ледяным голосом, словно ей сделали какое-то бестактное предложение.
И впрямь, Мегрэ с трудом мог вообразить, что она, словно Бог весть кто, станет прямо в вагоне жевать бутерброды или потягивать теплое вино из вощеного бумажного стаканчика с маркой железнодорожной компании.
Было очевидно, что понятие «достоинство» означает для нее очень многое. Должно быть, она не была красива, несмотря на правильные черты лица, а манера слегка склонять голову набок, придающая ей некоторую задумчивость, очень украсила бы ее, не будь она так надменна.
— Кому понадобилось убивать моего мужа?
— У него были враги?
— Ни врагов, ни друзей! Мы живем очень замкнуто, как все, кто знал другие времена, чем это, послевоенное, когда утрачены все моральные принципы.
— Понятно.
Поездка казалась бесконечной. Мегрэ то и дело выходил в коридор, чтобы сделать несколько затяжек. Пристежной воротничок у него стал совсем влажным от жары и пота. Он завидовал г-же Галле, которая, словно не замечая тридцатиградусной жары, весь путь просидела, не шелохнувшись, в одной позе: сумка на коленях, руки на сумке, голова слегка повернута к окну — как в автобусе.
— Как этот… человек был убит?
— В телеграмме не сказано. Его нашли утром.
Г-жа Галле слегка откинулась назад, казалось, ей не хватало воздуха.
— Нет, не может быть, это не мой муж. Открытка — это доказательство. Мне даже ехать не следовало.
Мегрэ, сам не зная почему, вдруг пожалел, что не взял стоявшую на пианино фотографию. Уже сейчас он с трудом мог представить верхнюю часть лица убитого, но зато хорошо запомнил непомерно длинный рот, жидкую бородку, плохо сшитый пиджак.
Поезд остановился на вокзале Траси-Сансер в семь вечера. Еще километр пришлось идти пешком по шоссе, а потом по подвесному мосту через Луару.
Река здесь являла собой достаточно скромное зрелище.
Скорее это была не река, а бесчисленные ручейки, бегущие меж песчаных берегов цвета перезрелой пшеницы.
На одном из островков человек в костюме из толстой материи удил рыбу. На набережной возвышался фасад гостиницы «Луара».
Солнце клонилось к закату, но влажный воздух оставался по-прежнему душным.
Теперь впереди шествовала г-жа Галле, и, увидев перед гостиницей человека, который расхаживал взад и вперед, вероятно, своего коллегу, Мегрэ насупился, вообразив, какую комичную пару представляют собой он и его спутница.
Отдыхающие, в основном семьи, сидели в светлых костюмах за столиками под стеклянным навесом; между столиками сновали официантки в белых передниках и наколках.
Г-жа Галле заметила вывеску гостиницы в рамке из эмблем различных клубов и устремилась прямо к двери.
— Уголовная полиция? — осведомился прогуливавшийся перед дверью человек, обращаясь к Мегрэ.
— Да.
— Его унесли в мэрию. Поторопитесь. Вскрытие назначено на восемь. Вы еще можете успеть.

Успеть познакомиться с покойным! Мегрэ по-прежнему шел медленно, как человек, которому поручили трудное и неприятное задание. Позже он до мелочей восстановил в памяти эти минуты.
В предгрозовые часы уходящего дня деревня казалась совсем белой. Дорогу то и дело перебегали куры и гуси, а поодаль, метрах в пяти или десяти, двое мужчин в синих фартуках подковывали лошадь.
Напротив мэрии на террасе кафе сидели посетители.
Этот островок под тенью желто-красного навеса, где можно было выпить холодного пива, ароматный аперитив с кубиками льда, просмотреть свежие парижские газеты, выглядел настоящим оазисом.
В мэрии уборщица мыла коридор, обильно поливая водой серые плитки пола.
— Простите, где убитый?
— За домом. В школьном дворе. Эти господа уже там.
Проходите сюда.
Она указала на дверь с надписью «девочки», а надпись «мальчики» красовалась в противоположном крыле здания.
Г-жа Галле с неожиданным самообладанием шла впереди. Однако Мегрэ полагал, что ее стремительность объясняется прежде всего тем, что нервы у нее напряжены до предела.
В школьном дворе курил, расхаживая взад и вперед, врач в белом халате. Он изредка потирал холеные руки; двое мужчин шепотом переговаривались у стола, на котором лежало тело, покрытое белой простыней.
Комиссар хотел было задержать свою порывистую спутницу, но не успел. Она уже вошла в школьный двор, остановилась перед столом и, с трудом переводя дыхание, отдернула простыню с лица покойника.
У нее даже не вырвалось крика. Двое мужчин с удивлением повернулись к ней. Доктор спросил, натягивая резиновые перчатки:
— Мадемуазель Анжелика еще не вернулась?
Г-жа Галле застыла неподвижно, словно окаменев, а Мегрэ стоял неподалеку, готовый, если потребуется, оказать ей помощь.
Внезапно она повернула к нему полное ярости лицо и выкрикнула:
— Как это возможно? Кто посмел?
— Подойдите, сударыня… Это он, не так ли?
Взор ее оживился. Она оглядела обоих мужчин, врача в белом халате, вошедшую медсестру.
— Что вы собираетесь делать? — спросила она глухо.
Мегрэ медлил с ответом, и она бросилась к телу мужа, яростно и вызывающе глядя на всех, кто находился рядом, и закричала:
— Не хочу!.. Не хочу!..
Пришлось увести ее силой и поручить заботам уборщицы.
Когда Мегрэ вернулся во двор, врач в маске уже держал скальпель, а медсестра протягивала ему стеклянный флакон.
Мегрэ, не заметив, наступил на черную шляпу, украшенную сиреневыми бомбошками и большим фальшивым бриллиантом.

На вскрытии он не присутствовал. Наступали сумерки, и врач объявил:
— У меня сегодня вечером гости.
Один из мужчин оказался судебным следователем, другой — его письмоводителем. Пожав руку комиссару, следователь произнес только:
— Вы встретитесь с представителями местной полиции, они уже начали следствие. Крайне запутанное дело!
Простыню сняли. Тягостное знакомство длилось лишь несколько секунд. Обнаженное тело оказалось именно таким, каким можно было его представить по фотографии: длинное, костлявое, с впалой грудью, покрытой рыжеватыми волосами.
Невредимой осталась только одна половина лица. Левую щеку снесло выстрелом. Глаза были открыты. Зрачки мышино-серого цвета выглядели более тусклыми, чем на фотографии.
Мегрэ вспомнил слова г-жи Галле: «Он соблюдал диету…»
На груди слева — ровная рана, оставленная лезвием.
Доктор в нетерпении суетился за спиной Мегрэ:
— Заключение писать на ваше имя? По какому адресу?
— Гостиница «Луара».
Следователь и письмоводитель молчали, глядя куда-то в сторону. Мегрэ в поисках выхода ошибся дверью и оказался в школьном классе среди парт.
Здесь было очень прохладно, и комиссар на минуту задержался около цветных картин, изображавших жатву, ферму зимой и городской рынок.
На полочке, по возрастающей, стояли меры веса и объема из дерева, олова и железа.
Комиссар вытер пот. Выходя из класса, он встретил инспектора неверской полиции, который его разыскивал.
— Прекрасно! Вот и вы! Наконец-то я смогу уехать в Гренобль к жене. Представляете, вчера утром, когда я собирался отправиться в отпуск, мне позвонили…
— Вы что-нибудь обнаружили?
— Абсолютно ничего… Сами увидите, это совершенно невероятное дело. Если вы согласитесь со мной поужинать, я расскажу вам обо всех деталях, если так можно выразиться. Ничего не украли. Никто ничего не видел и не слышал.
Придется как следует поломать голову, чтобы понять, почему этого типа убили. Есть, правда, одна зацепка, хотя она вряд ли что-нибудь даст. Когда он останавливался в гостинице «Луара», он называл себя господином Клеманом, орлеанским рантье.
— Давайте выпьем аперитив, — предложил Мегрэ.
Он вспомнил заманчивую террасу, еще недавно показавшуюся ему спасительным пристанищем.
Однако, очутившись за столиком перед стаканом, наполненным до половины, он не испытал предвкушаемого удовольствия.
— На редкость безнадежное дело! — вздыхал его собеседник. — Держите меня в курсе. Зацепиться не за что. Так все банально. Правда, если человек убит…
Еще несколько минут он продолжал в том же духе, не замечая, что комиссар почти его не слушает.
Бывают такие лица, которые надолго остаются в памяти, даже если только мелькнули перед вашими глазами.
Мегрэ видел всего-навсего фотографию Эмиля Галле, половину его лица и бледное тело.
Самой живой из всего увиденного была фотография.
Он изо всех сил пытался представить себе Галле с женой в столовой их дома в Сен-Фаржо или Галле, который выходит из виллы, торопясь к поезду.
На мгновение верхняя часть лица становилась более отчетливой. Мегрэ вспомнил, что под глазами у Галле были свинцового цвета мешки.
— Держу пари, у него больная печень, — внезапно негромко произнес он.
— Однако умер он не от печени, — парировал уязвленный инспектор из Невера. — Печень печенью, но от этого не сносит половину лица и не прокалывает насквозь сердце.
Посредине площади, рядом с разобранной каруселью, вспыхнули огни ярмарочного тира.

650

Глава 2
Молодой человек в очках

Только за двумя-тремя столиками оставались посетители. Из комнат второго этажа то и дело доносились недовольные крики детей, не желавших идти спать.
Из открытого окна послышался женский голос:
— Ты видел толстого господина? Это полицейский. Если ты не будешь слушаться, он посадит тебя в тюрьму.
Мегрэ, не отрываясь от ужина, осматривал зал. Над ухом монотонно бубнил инспектор Гренье из Невера, упиваясь собственным красноречием:
— Вот если бы его ограбили, все было бы проще простого. Сегодня у нас понедельник. Преступление совершено в ночь с субботы на воскресенье. Был праздник. А в такие дни, кроме балаганщиков, к которым я, кстати, отношусь с большой опаской, кто только здесь не слоняется. Вы, комиссар, не знаете, что такое провинция. Тут можно встретить такой сброд! Почище, чем у вас в Париже.
— В общем, — прервал его Мегрэ, — если бы не праздник, преступление обнаружили бы сразу?
— Что вы имеете в виду?
— Что из-за хлопушек и фейерверка никто не слышал выстрела. Вы, кажется, говорили, что Галле умер не от ранения в голову?
— Так утверждает врач. Сначала его ранили в голову. Вероятно, он мог бы прожить еще некоторое время. Но сразу же после выстрела его ударили ножом прямо в сердце, и смерть наступила мгновенно. Нож нашли.
— А револьвер?
— Ищут, но пока безрезультатно.
— А нож лежал в комнате?
— В нескольких сантиметрах от трупа. На левом запястье у Галле обнаружены синяки. Наверное, когда его ранили, он вытащил нож и бросился на убийцу, но у него уже не было сил. Тот схватил его за запястье, вывернул руку и всадил лезвие прямо в грудь. Так считает и доктор.
— Значит, если бы не праздник, Галле не умер бы?
Мегрэ вовсе не собирался пускаться в сложные логические рассуждения и тем более не собирался поразить воображение провинциального коллеги. И все-таки упоминание о празднике насторожило его, и он начал развивать эту мысль, с любопытством ожидая, к каким же выводам она может привести.
Если бы не карусели, не стрельба в тире, не хлопушки, то выстрел наверняка услышали бы. Служащие гостиницы бросились бы в номер и, возможно, успели бы вбежать прежде, чем был нанесен удар ножом.
Стемнело. Только блики серебрили гладь реки, да по обеим сторонам моста светились два фонаря. В кафе посетители играли в бильярд.
— Странная история, — подытожил инспектор Гренье. — Скажите, еще нет одиннадцати? У меня поезд в одиннадцать тридцать две, а отсюда до вокзала не меньше четверти часа ходьбы. Я уже говорил: вот если бы его ограбили…
— Когда закрываются ярмарочные палатки?
— В двенадцать ночи. По инструкции.
— Значит, преступление было совершено до полуночи и еще никто в гостинице не спал.
Каждый из собеседников следил лишь за ходом собственных мыслей, поэтому разговор не клеился.
— Да, еще он называл себя господином Клеманом. Должно быть, хозяин гостиницы уже говорил вам? Он бывал здесь наездами — примерно раз в полгода. Остановился тут впервые лет десять назад. И всегда — под именем господина Клемана, орлеанского рантье.
— У него был с собой чемоданчик, с каким обычно разъезжают коммивояжеры?
— Нет, я не заметил ничего похожего в его номере. Но в гостинице вам скажут точно… Господин Тардивон! Можно вас на минутку? Это комиссар из Парижа. Его интересует, возил ли с собой господин Клеман чемоданчик, какие бывают у коммивояжеров?
— С образцами изделий из серебра, — уточнил комиссар.
— Нет, обычно у него была дорожная сумка с вещами.
Он очень аккуратно одевался. Я ни разу не видел его в пиджаке, всегда в черной или темно-серой визитке.
— Благодарю вас.
И Мегрэ стал размышлять о фирме «Ньель и компания», главным представителем которой в Нормандии был г-н Галле. Эта фирма специализировалась на изготовления изделий из серебра — безделушек, изящных бокалов, столовых приборов, корзиночек для фруктов, ножей для разрезания бумаги, лопаток дня торта.
Мегрэ съел кусочек миндального пирожного, которое поставила перед ним официантка, и набил трубку.
— Рюмку коньяка? — предложил Тардивон.
— Пожалуй.
Хозяин сам принес бутылку и подсел к полицейским.
— Значит, вы, комиссар, будете вести следствие? Недурная история, правда? И это в самом начале сезона! Могу вам сообщить, что утром семеро клиентов уже переселились в другой отель… Ваше здоровье! Что же касается господина Клемана — я привык называть его так… Впрочем, кому могло прийти в голову, что это не настоящая его фамилия?
Терраса пустела. Официант оттаскивал к стене ящики с лавровыми деревцами, днем стоявшие между столиками.
По противоположному берегу прошел товарный поезд, и все машинально проводили взглядом тянувшийся вдоль подножия холма красноватый отблеск Тардивон начинал карьеру поваром в богатых домах и сохранил степенность и слегка снисходительную манеру говорить, доверительно наклонившись к собеседнику.
— Самое любопытное, — заметил он, грея рюмку с арманьяком в ладонях, — что, сложись все чуть-чуть иначе, преступление могло бы не произойти.
— Ярмарка! — поторопился вставить Гренье, взглянув на комиссара.
— Нет, я имею в виду другое. Когда в субботу утром приехал господин Клеман, я предложил ему голубую комнату, окнами выходящую на крапивную дорогу, как мы говорим. Эта дорога слева от вас. А называют ее так потому, что с тех пор, как по ней никто не ходит, она вся заросла крапивой.
— Почему по ней не ходят?
— Видите ту стену? Это поместье Сент-Илэра. У нас здесь принято говорить Маленький замок, в отличие от старого Сансерского замка над рекой. Вон, видите отсюда башенки? Вокруг прекрасный парк… Ну так вот, раньше, Когда еще не существовало отеля «Луара», этот парк доходил прямо до сюда, а главные ворота с кованой решеткой были расположены как раз в конце крапивной дороги. Решетка еще сохранилась, но воротами больше не пользуются, сделали другой выход на набережную в пятистах метрах от старого. Короче говоря, я дал господину Клеману голубую комнату, окнами на эту сторону. Не знаю — почему, но днем, вернувшись, он спросил, нет ли у меня другой комнаты, окнами на двор. Все было занято. Зимой всегда есть свободные номера, потому что у нас останавливаются только завсегдатаи, коммивояжеры, которые разъезжают в строго установленные сроки. Зато летом!.. Представьте себе, большинство моих постояльцев — парижане. Что может быть лучше воздуха Луары? Так вот, я сказал господину Клеману, что поменять комнату невозможно, и зачем?
Ведь его номер лучше! Во дворе куры, гуси. Все время достают воду из колодца, и хотя цепь смазана, она все равно скрипит. Он не настаивал… Но подумать только, будь у меня тогда свободная комната окнами во двор… он был бы жив!
— Почему? — полюбопытствовал Мегрэ.
— Вы разве не знаете, что стреляли по меньшей мере с шести метров? А вся комната не больше пяти. Значит, убийца находился снаружи. Воспользовался тем, что крапивная дорога безлюдна. Стрелять со двора он не смог бы.
Кроме того, выстрел бы услышали. Еще по рюмке, господа?
Разумеется, я угощаю.
— Даже две! — произнес комиссар.
— Что две? — спросил Гренье.
— Две случайности. Прежде всего, праздник. Шум заглушил выстрел. Во-вторых, все комнаты с окнами, выходящими во двор, оказались заняты.
Он повернулся к Тардивону, наполнявшему рюмки.
— Сколько у вас в данный момент постояльцев?
— Тридцать четыре вместе с детьми.
— Никто не уехал после убийства?
— Я же сказал, семь человек. Семья из парижского пригорода, кажется, из Сен-Дени. Сам он как будто механик, жена, теща, свояченица и ребятишки. Люди, кстати, довольно дурно воспитанные, и я не возражал, чтобы они перебрались в другой отель. У каждого своя клиентура. Любой подтвердит вам, что у нас останавливается только приличная публика.
— А как господин Клеман проводил время?
— Трудно сказать. Ходил пешком. Мне даже пришла в голову мысль, что где-то в окрестностях у него живет незаконный ребенок. Но это всего лишь догадки: всегда ведь хочется разобраться что к чему… Очень вежливый человек, но такой грустный. Ни разу не видел, чтобы он ел за общим столом — зимой у нас здесь всегда общий стол. Предпочитал сидеть один где-нибудь в уголке.
Мегрэ достал из кармана дешевую записную книжку в черной клеенчатой обложке, какими обычно пользуются прачки, и пометил карандашом:
1. Телеграмма в Руан.
2. Телеграмма в фирму «Ньель».
3. Осмотр двора.
4. Справки о поместье Сент-Илэра.
5. Отпечатки пальцев на ноже.
6. Список постояльцев.
7. Семья механика, съехавшая из гостиницы.
8. Лица, уехавшие из Сансера в воскресенье 26-го.
9. Официальное объявление: тем, кто видел г-на Клемана в субботу 25-го, назначается вознаграждение.
Коллега из Невера, не переставая улыбаться, следил за действиями Мегрэ.
— Ну, как? У вас уже возникли какие-то идеи?
— Никаких. Пошлю две телеграммы и лягу спать.
В кафе осталось лишь несколько местных жителей, заканчивавших партию в бильярд. Мегрэ вышел взглянуть на крапивную дорогу, которая когда-то была главной аллеей поместья, но о тех временах напоминали лишь два ряда окаймляющих ее прекрасных дубов. Все поросло густой травой, и в сумерках ничего не было видно.
Гренье собирался идти на вокзал, и Мегрэ вернулся обратно, чтобы с ним попрощаться.
— Удачи вам! Но строго между нами, история не из приятных, верно? Ничего сенсационного, но зацепиться не за что. По правде сказать, я даже доволен, что это дело досталось вам, а не мне.
Комиссара отвели в номер на втором этаже, где над его головой тотчас монотонно загудели комары. Мегрэ был в плохом настроении. Предстоящее дело казалось ему малоинтересным, тусклым, неувлекательным.
Он закрыл глаза, но сон не приходил. Комиссар постарался представить себе Галле, но в памяти всплывала либо одна щека, либо нижняя часть лица.
Он тяжело ворочался на влажных простынях. Слышно было, как журчит река.
В каждом уголовном деле есть свои особенности, которые неожиданно становятся очень отчетливыми, и часто именно они дают разгадку тайны.
Не являлась ли заурядность отличительной особенностью этого дела? Заурядное существование в Сен-Фаржо.
Заурядный дом с жалкой обстановкой, портретом мальчика в костюме для первого причастия и фотографией его отца в мешковатом пиджаке.
Заурядность в Сансере. Дешевый курорт. Второразрядная гостиница. Все подробности, казалось, только подчеркивали унылое однообразие, окружавшее этого человека.
Представитель фирмы «Ньель»: поддельное серебро, фальшивая роскошь, ложный стиль.
Ярмарка, а вдобавок — фейерверк и хлопушки.
Все заурядно, вплоть до напускного достоинства г-жи Галле и ее шляпки с бомбошками, валявшейся в пыли на школьном дворе.
Утром Мегрэ с облегчением узнал, что вдова уехала первым поездом на Сен-Фаржо, а гроб с останками Эмиля Галле двигается в сторону «Маргариток» на нанятом грузовике.
Комиссар торопился поскорее покончить с этим делом.
Все разъехались: следователь, врач, пригласивший к себе гостей, инспектор Гренье. Таким образом, комиссар остался один, наметив точный план действий. Прежде всего, нужно было ждать ответа на посланные накануне вечером телеграммы.
Затем осмотреть комнату, где было совершено преступление. И, наконец, заняться всеми, кто мог совершить это убийство и на кого, тем самым, падало подозрение.
Скоро пришел ответ из руанской полиции:
«Опрошен персонал „Почтового отеля“ тчк Кассирша Ирма Стросс утверждает зпт названный Эмиль Галле посылал ей открытки зпт которые она пересылала указанному заранее адресу зпт за что ежемесячно получала сто фр тчк Занималась пересылкой пять лет зпт по-видимому зпт предыдущая кассирша делала то же самое тчк»
Через полчаса, то есть в десять утра, пришла телеграмма из фирмы «Ньель и компания»:
«Эмиль Галле не служит фирме с 1912 года тчк»
Тем временем городской глашатай делал официальное объявление на площадях.
Позавтракав, Мегрэ пошел осматривать ничем не примечательный двор гостиницы. В это время ему сообщили, что с ним хочет поговорить путевой обходчик.
— Я шел по дороге, ведущей в Сен-Тибо, — рассказал тот, — когда увидел интересующего вас господина Клемана.
Я сразу же его узнал, потому что встречал раньше: к тому же, никто, кроме него, не носит такой визитки. Как раз в эту минуту с боковой дороги, ведущей к ферме, вышел какой-то молодой человек, и они столкнулись лицом к лицу. Я находился примерно метрах в ста от них, но понял, что они ссорятся.
— Они сразу же разошлись?
— Нет. Некоторое время они вместе поднимались по холму. Потом молодой ушел, а пожилой вернулся обратно.
Молодого я встретил снова через полчаса на площади у гостиницы «Коммерция».
— Какой он из себя?
— Высокий, худой. Лицо длинное. В очках.
— А как одет?
— Трудно сказать. Он, пожалуй, был в чем-то сером или черном… Мне полагается пятьдесят франков?
Мегрэ вручил ему деньги и отправился в гостиницу «Коммерция», где накануне вечером пил аперитив. Молодой человек действительно обедал там в субботу двадцать пятого июня, но официант, который его обслуживал, сейчас находился в Пуйи, километрах в двадцати отсюда.
— Вы уверены, что он у вас не ночевал?
— В этом случае его записали бы в книгу.
— Никто его не помнит?
Кассирша вспомнила, что кто-то попросил лапшу без масла, и для этого клиента специально приготовили отдельную порцию. Да, это был молодой человек болезненного вида, сидел он слева от колонны.
Начало припекать, но зато у Мегрэ исчезло скучающе-беззаботное настроение.
— Лицо длинное? Тонкие губы?
— Да, большой такой рот. Брезгливое выражение лица.
Он не заказал ни кофе, ни ликера. Такие клиенты, сами понимаете…
Почему Мегрэ вдруг представил себе мальчика, принявшего первое причастие?
Мегрэ было сорок пять. Половину жизни он провел в самых различных отделах уголовной полиции: в отделе охраны нравственности, отделе по расследованию мелких уличных правонарушений, в отделе по расследованию правонарушений на железной дороге. Ему приходилось дежурить в качестве инспектора в игорных домах.
За это время у него окончательно исчезла всякая вера в мистику и в могущество интуиции.
И все-таки вот уже целый день два эти портрета — отца и сына — неотступно стояли у него перед глазами, а в голове звучала ничего не значащая фраза г-жи Галле: «Он соблюдал диету».
Сам еще толком не зная, о чем будет спрашивать, он пошел на почту и заказал разговор с мэрией в Сен-Фаржо.
— Алло!.. Уголовная полиция… Скажите, пожалуйста, когда состоятся похороны господина Галле.
— Завтра в восемь.
— В Сен-Фаржо?
— Да, здесь…
— Еще вопрос. С кем я говорю?
— Со школьным учителем.
— Вы знаете господина Галле-сына?
— Да. То есть видел несколько раз. Сегодня утром он приходил за документами.
— Как он выглядит?
— Что вы имеете в виду?
— Высокий? Худой?
— Да, в общем так.
— В очках?
— Постойте… Да, да, припоминаю… Очки в черепаховой оправе.
— Не знаете, он ничем не болен?
— Откуда мне знать? Вообще-то он казался бледным.
— Благодарю вас.
Через десять минут Мегрэ снова зашел в кафе гостиницы «Коммерция».
— Скажите, сударыня, ваш субботний клиент был в очках?
Кассирша попыталась вспомнить, потом покачала головой.
— Да… Нет, не могу сказать. Здесь летом проходит столько народу. Я обратила внимание только на его рот.
Даже сказала официанту: «Смотри, у него рот, как у жабы».
Найти путевого обходчика оказалось труднее. Мегрэ разыскал его в небольшом бистро за церковью, где он вместе с приятелями пропивал полученные пятьдесят франков.
— Вы сказали, что тот человек был в очках?
— Да, молодой, а старик — без.
— А какие очки?
— Круглые, в черной оправе.
Встав утром, Мегрэ узнал, что когда покойника увезли, следователь, врач и полицейский тоже уехали.
Он надеялся, что теперь-то вплотную займется этим делом и что больше ему не придется вспоминать странное лицо человека с бородкой.
В три часа дня Мегрэ сел в поезд на Париж.
Итак, сначала он увидел только фотографию Эмиля Галле, затем — половину лица. Теперь перед ним будет стоять наглухо закрытый гроб.
Однако, когда поезд тронулся, у Мегрэ возникло какое-то неловкое чувство, словно он гонится за мертвецом.
В Сансере разочарованный Тардивон доверительно сообщал своим лучшим клиентам, угощая их рюмкой арманьяка:
— Вполне серьезный с виду человек нашего с вами возраста. И вот, умчался, даже не заглянув в номер. Хотите посмотреть место, где это произошло? Любопытно… Однако только полицейские из Невера осмотрели комнату. Прежде чем унести тело, они мелом обвели на полу контур. Да, кстати, там нельзя ни к чему прикасаться. В таких делах, сами знаете, можно ждать чего угодно.

651

Глава 3
Ответы Анри Галле

Переночевав у себя на бульваре Ришар-Ленуар, Мегрэ приехал в Сен-Фаржо в среду около восьми утра. Он уже выходил из здания вокзала, как вдруг, о чем-то вспомнив, вернулся и спросил у служащего:
— Господин Галле часто ездил этим поездом?
— Отец или сын?
— Отец.
— Каждый месяц он уезжал на три недели. Ехал до Руана вторым классом.
— А сын?
— Он приезжает из Парижа почти каждую субботу вечером. У него билет туда и обратно в вагон третьего класса. А уезжает в воскресенье последним поездом. Кто бы мог подумать!.. Я вижу его, как сейчас. В первое воскресенье июня он открывал рыболовный сезон.
— Отец или сын?
— Отец, черт возьми. Видите, вон там, между деревьями, его синий ялик? На этот ялик найдется много покупателей: покойный сделал его своими руками из дуба и сам же придумал массу усовершенствований. И рыболовные снасти у него тоже особые.
Мегрэ сознательно добавил этот штрих к еще далеко не полному образу покойного. Он посмотрел на ялик, на Сену и с некоторым усилием представил себе человека с бородкой, часами неподвижно сидящего над водой с бамбуковой удочкой.
Затем комиссар направился в сторону «Маргариток», заметив, что туда же движется пустой второразрядный катафалк.
Возле дома не было ни души, только какой-то человек катил тачку. Он остановился, с удивлением глядя на похоронный экипаж.
Колокольчик на воротах был обмотан тряпкой. Входная дверь завешена черной материей, на которой серебром были вышиты инициалы покойного.
Мегрэ не ожидал встретить подобную пышность. Слева в коридоре на подносе лежала одна-единственная визитная карточка, украшенная короной, — от мэрии Сен-Фаржо. Из гостиной, где г-жа Галле в прошлый раз принимала комиссара, была вынесена вся мебель, а в центре установлен гроб, окруженный восковыми свечами. Стены были обтянуты черным.
От этого траурного убранства веяло чем-то таинственным и двусмысленным. Может быть, из-за того, что в доме не было ни единого посетителя, да, собственно, никто уже и не мог прийти — катафалк стоял у дверей. И эта единственная визитная карточка, имитирующая литографическую печать, серебряное шитье и две фигуры по обе стороны гроба: справа г-жа Галле в полном трауре, лицо закрыто вуалью, в руках матовые четки; слева — Анри Галле тоже весь в черном.
Мегрэ бесшумно прошел вперед, поклонился, обмакнул самшитовую веточку в святую воду и окропил гроб. Он чувствовал, что мать и сын следят за каждым его движением, но никто не произнес ни слова.
Тогда он отошел в угол, одновременно прислушиваясь к доносившемуся с улицы шуму и наблюдая за выражением лица молодого человека.
Было слышно, как на аллее лошади роют копытами землю. Стоя на солнцепеке под окном, вполголоса переговаривались служащие похоронного бюро. В комнате, где стоял гроб и которую освещали только свечи, длинное лицо сына казалось еще более асимметричным, а черный фон подчеркивал болезненную бледность его кожи.
Волосы его, разделенные пробором, казались приклеенными к черепу. У него был высокий выпуклый лоб. Настороженный взгляд близоруких глаз прятался за толстыми стеклами в черепаховой оправе.
Изредка г-жа Галле приподнимала вуаль и прикладывала к глазам носовой платок с траурной черной каймой.
Взгляд Анри, ни на чем не задерживаясь, скользил по комнате, упорно избегая взгляда комиссара. Наконец Мегрэ с облегчением услышал шаги служащих похоронного бюро.
Чуть позже раздался шум — по коридору, задевая за стены, тащили носилки. Из груди г-жи Галле вырвалось рыдание, а сын, глядя куда-то в сторону, погладил ее по плечу — и только.
Контраст между второразрядной пышностью катафалка и процессией, состоящей из двух человек, которую замыкал распорядитель этой странной церемонии, был разителен.
Солнце по-прежнему припекало. Человек с тачкой перекрестился и свернул в боковую аллею, а жалкий кортеж двинулся вперед по широкой аллее, где свободно могли бы маршировать целые полки.
Покинув церковную церемонию, за которой наблюдало несколько стоявших неподалеку крестьян, Мегрэ отправился в мэрию, но никого не застал. Тогда он решил зайти в школу, разыскать учителя, который одновременно являлся заместителем мэра. Тот вышел к Мегрэ, оставив учеников.
— Я могу вам сообщить только то, что записано у нас в книгах. Смотрите:
«Галле, Эмиль Ив Пьер, родился в Нанте в 1873 году, в октябре 1902 года в Париже вступил в брак с Авророй Прежан. Сын, Анри, родился в Париже в 1906 году и зарегистрирован в мэрии IX округа».
— Как к ним относятся местные жители?
— Недолюбливают. Галле начали строить виллу в тысяча девятьсот десятом году, когда лес разбили на земельные участки для продажи. Они у себя никого не принимают: очень гордые люди. Однажды мне довелось целое воскресенье ловить рыбу в своем ялике в десяти метрах от Галле.
Если я что-нибудь просил у него, он давал, но мне не удалось вытянуть из него и десятка слов.
— Сколько, на ваш взгляд, он тратил ежемесячно?
— Откуда мне знать? Он ведь, наверное, много тратил во время поездок. Но на жизнь им требовалось, как минимум, две тысячи франков в месяц. Если вы были у них на вилле, то, наверное, заметили, что там ни в чем нет недостатка.
Почти все продукты им доставляют из Корбейля или Мелена. Да, вот еще что…
Тут из окна Мегрэ увидел, что похоронный кортеж уже огибает церковь и въезжает на кладбище. Он поблагодарил собеседника и еще по дороге услышал, как на гроб падают первые комья земли.
Он не стал дожидаться конца погребения и вернулся на виллу, сделав по пути крюк, чтобы прийти туда после возвращения матери и сына. Служанка, открывшая ему дверь, остановилась в нерешительности:
— Мадам не может… — начала она.
— Скажите месье Анри, что мне нужно поговорить с ним.
Служанка велела ему подождать у дверей. Несколько минут спустя в коридоре показался молодой человек. Подойдя к Мегрэ, он спросил, глядя куда-то в сторону:
— Вы не могли бы перенести свой визит на другой день?
Моя мать очень удручена.
— Мне нужно поговорить с вами сегодня. Простите за настойчивость.
Анри повернулся, давая тем самым понять, что полицейский может следовать за ним. На минуту он заколебался, не зная, в какую из комнат провести Мегрэ, и наконец распахнул дверь в столовую, куда была составлена вся мебель из гостиной.
Мегрэ увидел на столе портрет мальчика, принявшего первое причастие, но не нашел фотографии Эмиля Галле.
Анри остался стоять, не произнося ни слова, со скучающим видом снял очки, чтобы протереть стекла, и зажмурился от яркого света.
— Вы, наверное, знаете, что мне поручено найти убийцу вашего отца?
— Поэтому я и удивлен, что вижу вас здесь. Было бы гораздо тактичнее оставить нас с матерью наедине.
Анри надел очки, поддернул накрахмаленную манжетку, вылезавшую из рукава пиджака.
Маловыразительное, худое, чем-то напоминающее лошадиную морду, лицо Анри оставалось бесстрастным. Он облокотился на пианино, стоявшее поперек комнаты и повернутое так, что была видна только его задняя сторона, обтянутая зеленым холстом.
— Я хотел бы задать несколько вопросов, касающихся вашего отца и всей вашей семьи.
Анри ничего не сказал, не пошевелился, лицо его по-прежнему выражало ледяное безразличие.
— Не скажете ли, прежде всего, где вы были двадцать пятого июня в четыре часа дня?
— Сперва я сам хочу задать вам вопрос. Обязан ли я принимать вас у себя и отвечать на ваши вопросы в такой день, как сегодня?
Все такой же тусклый, усталый голос, словно каждый слог стоил ему усилий.
— Вы вправе молчать. Однако, я должен заметить…
— Где же я находился, по вашим данным?
Мегрэ не ответил. По правде сказать, его несколько удивил такой поворот беседы, тем более что на лице молодого человека он не видел никакой реакции на происходящее.
Анри несколько минут молчал. Было слышно, как служанка крикнула хозяйке, находящейся на втором этаже:
— Иду, мадам…
— Итак?
— Раз вы все уже знаете, я был там…
— В Сансере?
Анри не ответил.
— И там на дороге к старому замку у вас произошла ссора с отцом?
Из них двоих больше нервничал Мегрэ: ему казалось, что его стрелы не достигают цели, слова не находят отклика, подозрения ничем не подтверждаются. Но больше всего его удивляло молчание Анри Галле, который даже не пытался оправдаться. Он словно выжидал.
— Вы не могли бы мне ответить, что вы делали в Сансере?
— Я ездил навестить свою любовницу Элеонору Бурсан: она в отпуске и живет в пансионе «Жермен» неподалеку от Сансера, в Сен-Тибо.
Он едва заметно поднял густые, как у отца, брови.
— Вы не знали, что ваш отец находится в Сансере?
— Если бы знал, то постарался бы с ним не столкнуться.
Объяснения по-прежнему оставались столь лаконичными, что комиссару приходилось повторять свои вопросы.
— Ваши родители знали об этой связи?
— Отец догадывался. Он был против.
— О чем вы с ним тогда говорили?
— Вас интересует убийца или жертва? — медленно выговорил молодой человек.
— Мне будет легче найти убийцу, когда я ближе познакомлюсь с жертвой. Там в Сансере отец в чем-то вас упрекал?
— Простите, это я упрекал его в том, что он за мной шпионит.
— А потом?
— Это все. Он заявил, что я не уважаю родителей. Спасибо, что вы мне напомнили об этом именно сегодня.
Мегрэ с облегчением услышал шаги на лестнице. В комнату вошла г-жа Галле. Держалась она, как обычно, с большим достоинством, шею ее оттягивали три ряда бус из крупных матовых камней.
— Что тут происходит? — спросила она, поочередно глядя то на Мегрэ, то на сына. — Почему вы не позвали меня, Анри?
Постучав, вошла служанка.
— Там обойщики хотят снимать драпировки.
— Последите за ними…
— Я пришел получить у вас кое-какие сведения, которые необходимы мне, чтобы найти виновного, — довольно сухо ответил Мегрэ. — Я понимаю, сейчас для этого не самый подходящий момент, ваш сын уже объяснил мне это. Но с каждым часом отыскать убийцу становится все труднее.
Он перевел взгляд на Анри, сохранявшего упрямо-безразличный вид.
— Когда вы, сударыня, выходили замуж за Эмиля Галле, у вас было личное состояние?
Она слегка напряглась и гордо произнесла:
— Я дочь Огюста Прежана.
— Простите, но я…
— Экс-секретаря последнего принца из дома Бурбонов.
Редактора легитимистской газеты «Солнце». Мой отец потратил все свои сбережения на издание этого органа, боровшегося…
— У вас есть другие родственники?
— Есть. Но я их не видела со дня моей свадьбы.
— Они возражали против вашего замужества?
— То, что я вам сказала, поможет вам понять ситуацию.
Вся моя семья — роялисты. Мои дядья занимали, а некоторые занимают и по сей день, крупные посты. Они были недовольны, что я решила выйти за коммивояжера.
— После смерти отца вы остались без средств?
— Отец умер через год после моего замужества. Когда мы поженились, у Эмиля было тридцать тысяч франков.
— А его семья?
— Я никого из них не знала. Он избегал говорить о семье. Мне известно только, что у него было тяжелое детство и что много лет он служил в Индокитае…
На губах сына промелькнула презрительная усмешка.
— Я не случайно задаю вам эти вопросы, сударыня: недавно я выяснил, что вот уже восемнадцать лет ваш муж не служит в фирме «Ньель».
Она неотрывно смотрела на комиссара; Анри живо запротестовал:
— Но, сударь…
— Эти сведения исходят от самого господина Ньеля.
— Может быть, лучше… — начал молодой человек, приближаясь к Мегрэ.
— Нет, Анри! Я хочу доказать, что это ложь, чудовищный обман. Идемте, комиссар. Да, да, следуйте за мной.
И впервые выказав нервозность, она двинулась по коридору, налетев по дороге на рулон черной ткани, которую скатывали обойщики. Комиссар поднялся вслед за нею на второй этаж; она провела его через спальню с мебелью полированного дерева, где на вешалке до сих пор висела соломенная шляпа Эмиля Галле и его костюм из тика — наверное, в них он ходил на рыбалку.
За этой комнатой находилась еще одна, поменьше, служившая рабочим кабинетом.
— Взгляните, вот образцы. Вот, например, ужасно безвкусные столовые приборы. Как видите, они совсем не восемнадцатилетней давности. Вы согласны? Вот тетрадь заказов, где муж ежемесячно производил расчеты. Вот письма на бланках фирмы «Ньель», которые он регулярно получал…
Мегрэ почти не смотрел. Он не сомневался, что ему еще придется вернуться в эту комнату, и хотел проникнуться ее атмосферой.
Он постарался представить себе Эмиля Галле, сидящего перед письменным столом во вращающемся кресле. На столе стояла чернильница из белого металла, хрустальный шар вместо пресс-папье.
Из окна открывался вид на главную аллею и красную крышу соседней пустующей виллы.
Письма, отпечатанные на бланках фирмы «Ньель», были примерно одного содержания:
«Уважаемый Господин Галле! Мы получили ваше письмо от 15-го сего месяца, а также список заказов на январь.
Ждем вас, как обычно, в конце месяца для окончательных расчетов и для передачи необходимых инструкций по поводу расширения вашей деятельности. С сердечным приветом.
Подпись: Жан Ньель».
Мегрэ взял несколько писем и положил к себе в портфель.
— Ну, что вы теперь скажете? — с вызовом спросила г-жа Галле.
— А это что такое?
— Ничего особенного. Мой муж любил мастерить. Это старые часы, он их разбирал. В сарае свалена куча приспособлений, которые он сам изобрел, много рыболовных снастей. Каждый месяц он неделю проводил дома, а работал, что-то писал всего час или два, по утрам.
Мегрэ один за другим выдвигал ящики стола. В одном он увидел пухлую розовую папку с надписью «Солнце».
— Это бумаги моего отца, — пояснила г-жа Галле. — Не знаю, зачем мы их сохранили. В этом шкафу — полная подшивка газеты до последнего номера. Ради этого отец продал даже свои облигации.
— Вы позволите взять мне с собой эту папку?
Она повернулась к двери, как будто хотела посоветоваться с сыном, но Анри остался внизу.
— Что вы из нее узнаете? Это своего рода реликвия.
Впрочем, если вы считаете… Но скажите, комиссар, может ли быть, что господин Ньель не подтвердил?.. То же самое с открытками. Вчера пришла еще одна. Это почерк мужа, я уверена в этом. Отправлена, как и первая, из Руана.
«Все в порядке. Возвращаюсь в четверг вечером».
В голосе ее снова прозвучали какие-то человеческие нотки. Правда, едва уловимые.
«С нетерпением жду этого дня. Четверг уже завтра».
Внезапно она зарыдала, но рыдания тут же прекратились. Два-три всхлипа. Она поднесла ко рту платок, отделанный черной каймой, и глухо попросила:
— Уйдемте отсюда…
Снова пришлось проходить через спальню, обставленную хоть и дорогой, но безвкусной мебелью: зеркальный шкаф, две тумбочки, ковер «под персидский».
Внизу в коридоре Анри невидящим взором смотрел, как обойщики вкатывают рулон на грузовичок. Он даже не обернулся, когда г-жа Галле и Мегрэ стали спускаться по скрипящим ступеням натертой до блеска лестницы.
В доме царил беспорядок. В столовую, откуда двое рабочих в робах вытаскивали пианино, вошла горничная с литровой бутылью красного вина и двумя стаканами.
— Это не помешает, — одобрил один из них.
У Мегрэ вдруг создалось странное ощущение — он ни разу еще не испытывал ничего подобного, и это сбивало его с толку. Ему показалось, что истина скрыта где-то здесь, рядом. Все, что происходило, имело определенное значение.
Но нужно было взглянуть на все это в ином ракурсе. Он понимал, что взор ему застилает пелена тумана, мешающая увидеть события в подлинном свете. Эту атмосферу создавали одновременно мать и сын — женщина, боровшаяся со своими чувствами, и молодой человек с продолговатым непроницаемым лицом. Пелена тумана исходила от этих снятых драпировок, от всей окружающей обстановки, а главное, ее порождала неловкость, которую испытывал сам Мегрэ, понимая неуместность своего присутствия.
Ему было стыдно, что он уносит с собой, как вор, розовую папку, хотя, по правде сказать, плохо представлял, для чего она может ему понадобиться. Он предпочел бы подольше побыть один наверху, в кабинете покойного, походить по сараю, где Эмиль Галле мастерил свои усовершенствованные рыболовные снасти. Несколько минут все нерешительно топтались в коридоре. Пора было обедать, но Галле явно ждали, пока полицейский уйдет.
Из кухни доносился запах жареного лука: одна кухарка продолжала выполнять свои обязанности, не обращая внимания на сумятицу.
Теперь каждый делал вид, что внимательно следит за тем, как обойщики приводят в порядок гостиную. Один из них нашел под подносом для ликеров фотографию г-на Галле.
— Вы позволите ее взять? — обратился Мегрэ к вдове. — Она мне может понадобиться.
Он чувствовал, что Анри смотрит на него взглядом, полным презрения.
— Если нужно… У меня осталось очень мало его фотографий.
— Я непременно верну.
И все-таки он никак не мог уйти. Когда рабочие едва не уронили огромную вазу «под севр», г-жа Галле бросилась к ним:
— Осторожно! Осторожно!
В атмосфере этого унылого дома по-прежнему было слито воедино грустное и гротескное, возвышенное и мелкое, и это угнетало Мегрэ. Он представлял себе, как Эмиль Галле, которого он ни разу не видел живым, бродит здесь в слишком свободном пиджаке, молчаливый, с впалой грудью, мешками под глазами, потому что у него больная печень.
Мегрэ спрятал фотографию в розовую папку и, поколебавшись, сказал:
— Еще раз простите, сударыня. Я ухожу. Если не возражаете, пусть ваш сын немного меня проводит.
Г-жа Галле взглянула на Анри с плохо скрытой тревогой. Несмотря на свою горделивую осанку, размеренные движения, три ряда бус из черных камней, она тоже, вероятно, чувствовала — что-то происходит.
Но молодой человек невозмутимо снял с вешалки шляпу с креповой лентой.
Уход напоминал бегство. Папка была увесистой, без тесемок, и Мегрэ каждую минуту мог выронить бумаги.
— Не хотите ли завернуть ее в газету? — спросила г-жа Галле.
Мегрэ уже вышел за дверь. Служанка несла в столовую скатерть и приборы. Анри шагал рядом с Мегрэ — высокий, замкнутый, пряча глаза от собеседника.
Когда они отошли метров на триста от дома, раздался шум мотора — отъезжал грузовичок обойщиков.
Мегрэ сказал:
— Я должен выяснить у вас следующее: парижский адрес Элеоноры Бурсан, ваш адрес и адрес фирмы, где вы служите.
Комиссар достал из кармана карандаш и записал на розовой папке: «Элеонора Бурсан, улица Тюренн, 27. Банк Совринос, бульвар Бомарше, 117. Анри Галле, отель Бельвю улица де ла Рокет, 19».
— Это все? — спросил молодой человек.
— Благодарю, все.
— В таком случае, полагаю, теперь вы займетесь преступником.
Его даже не интересовало, какую реакцию вызовут его слова. Он прикоснулся к шляпе и пошел назад по главной аллее. Грузовичок обогнал Мегрэ почти у самого вокзала.

Последние сведения в этот день Мегрэ получил чисто случайно. Комиссар пришел на вокзал за час до отхода поезда. Он сидел один в пустом зале ожидания, а над ним кружился рой мух.
На велосипеде приехал почтальон с багровой апоплексической шеей, он выгружал свои сумки на специальном почтовом столе.
— Вы обслуживаете «Маргаритки»? — спросил комиссар, встав за спиной почтальона.
Тот резко обернулся.
— Что вы имеете в виду?
— Я из полиции. Нужно кое-что выяснить. Большую корреспонденцию получал господин Галле?
— Нет, небольшую. Письма из фирмы, где бедняга работал. Они приходили по определенным числам. Газеты.
— Какие?
— Провинциальные. В основном, из Берри и Шера. Еще журналы: «Сельская жизнь», «Охота и рыболовство», «Замки и поместья».
Комиссар заметил, что собеседник старается не смотреть ему в глаза.
— А в Сен-Фаржо есть на почте отдел до востребования?
— Что вы имеете в виду?
— Господин Галле не получал других писем?
Внезапно почтальон смутился.
— Ну, раз он умер… — пробормотал он. — Кроме того, я не нарушал инструкцию. Просто он просил меня не опускать к нему в ящик некоторые письма, а хранить до его возвращения, если он был в отъезде.
— Какие письма?
— Совсем немного. В лучшем случае, одно письмо раз в два или три месяца. Дешевые голубые конверты. Адрес напечатан на машинке.
— А обратного адреса не было?
— Нет. Только на обороте конверта было напечатано: отправитель — господин Жакоб. Выходит, я это напрасно делал?
— Откуда были отправлены эти письма?
— Из Парижа.
— Округ не помните?
— Каждый раз округ был другой.
— Когда пришло последнее письмо?
— Постойте… Сегодня у нас двадцать девятое? Среда.
Значит, в четверг вечером. А увидел я господина Галле только в пятницу утром, когда он собирался на рыбалку.
— И он пошел на рыбалку?
— Нет, вернулся домой, но прежде дал мне, как заведено, пять франков. Когда его убили, я здорово расстроился.
Вы думаете, это письмо…
— Он уехал в тот же день?
— Да. Вы, кажется, ждете поезд из Мелена? Слышите гудок на переезде? А вы обязательно должны сообщить то, что я рассказал?
Мегрэ едва успел добежать до платформы и вскочить в единственный в составе вагон первого класса.

652

Глава 4
Мошенник в стане легитимистов

Снова оказавшись в гостинице «Луара», Мегрэ довольно сдержанно ответил на расспросы Тардивона, который встретил его, словно ближайшего друга, проводил в номер я показал письма в больших желтых конвертах, пришедших на имя комиссара.
Это было заключение судебно-медицинского эксперта, протоколы из жандармерии и из неверской полиции.
Полиция Руана также прислала дополнительные сведения о кассирше Ирме Стросс.
— Это еще не все, — торжественно заявил хозяин гостиницы. — Заходил жандармский бригадир, хотел поговорить с вами. Он просил, чтобы ему позвонили, как только вы приедете. Короче говоря, к нему трижды приходила одна женщина, наверное, после объявления в городе.
— Что за женщина?
— Матушка Каню, жена садовника из дома напротив отеля. Помните, я вам рассказывал о Маленьком замке?
— Она что-нибудь сообщила?
— Не так уж она глупа! Раз назначено денежное вознаграждение, она ничего не выболтает даром, если, конечно, действительно что-нибудь знает.
Мегрэ выложил на стол розовую папку и фотографию Эмиля Галле.
— Пошлите, пожалуйста, за этой женщиной и соедините меня с жандармерией.
Вскоре бригадир жандармов сообщил ему, что, согласно полученной инструкции, он собрал у себя в казарме всех окрестных бродяг.
Несколько минут Мегрэ сидел один в комнате перед грудой бумаг. Он послал телеграмму в Париж с просьбой сообщить сведения об Анри Галле и его любовнице. На всякий случай запросил орлеанскую полицию, проживает ли в городе некий г-н Клеман.
И, наконец, ему предстояло осмотреть комнату, где было совершено преступление, и одежду покойного, принесенную сюда после вскрытия.
Поначалу дело казалось пустячным. Неизвестным в номере гостиницы был убит человек, на первый взгляд благонравный мелкий буржуа.
Однако каждая новая деталь вместо того, чтобы прояснить дело, только еще больше его запутывала.
— Привести ее к вам, комиссар? — крикнул кто-то со двора. — Это матушка Каню.
В комнату вошла весьма добропорядочная с виду грузная особа, которая ради такого случая даже оделась поопрятней. Она сразу же устремила на Мегрэ недоверчивый взгляд крестьянки.
— Вы хотели мне что-то рассказать? Насчет господина Клемана?
— Насчет месье, который умер, и портрет которого напечатан в газете. Это правда, что вы заплатите пятьдесят Франков?
— Если вы видели его в субботу двадцать пятого июня — заплачу.
— А если я его видела два раза?
— Черт возьми, очень возможно, что вы получите все сто. Говорите.
— Сначала обещайте, что ничего не скажете моему мужу. Не потому, что он так боится хозяина, а из-за ста франков — он их пропьет. Конечно, лучше, чтобы месье Тибюрс тоже не знал, что я вам рассказывала, потому как убитый мужчина разговаривал именно с ним. Первый раз это было утром, часов около одиннадцати. Они вместе гуляли по парку.
— Вы уверены, что это был именно он?
— Так же уверена, как узнала бы вас, будь вы на его месте. Такие, как он, встречаются не каждый день. Они разговаривали, наверное, битый час. Потом через окно гостиной я увидела их второй раз. Похоже, они ссорились.
— В котором часу?
— Только что пробило пять. Вот и выходит два раза, верно?
Пока Мегрэ вытаскивал из бумажника стофранковую купюру, она не спускала глаз с его рук и вздыхала, как будто жалея, что в ту субботу не ходила по пятам за месье Клеманом.
— Мне кажется, я видела его и в третий раз, — сказала она неуверенно, — но это, наверное, не в счет. Через несколько минут месье Тибюрс проводил его до ограды.
— Это действительно не в счет, — отрезал Мегрэ, подталкивая ее к двери.
Он раскурил трубку, надел шляпу и пошел в кафе, где нашел Тардивона.
— Как давно господин Сент-Илэр живет в Маленьком замке?
— Лет двадцать.
— Что он за человек?
— Очень симпатичный! Маленький развеселый толстячок. И такой простой! Когда у меня летом много постояльцев, он сюда не заходит, потому что, как ни верти, он человек другого круга. Но в охотничий сезон он тут частый гость.
— У него есть семья?
— Он вдовец. Мы почти всегда зовем его господин Тибюрс. У него такое редкое имя. Все виноградники вон на том склоне принадлежат ему. Он сам следит за ними, время от времени ездит в Париж покутить, а потом возвращается обратно, обувает грубые башмаки… Что вам там нарассказала матушка Каню?
— Как вы думаете, сейчас он у себя?
— Вполне возможно. Я сегодня не видел его машины.
Мегрэ подошел к решетке и позвонил. Около гостиницы река делала изгиб, и поэтому вилла была последней постройкой в округе — сюда можно было войти, равно как выйти в любое время, оставаясь незамеченным.
От ворот на триста-четыреста метров тянулась крепостная стена, а дальше шли только лесные заросли.
Ворота открыл мужчина с висячими усами. Он был в фартуке садовника и от него разило спиртным. Мегрэ заключил, что, по всей видимости, это и есть супруг матушки Каню.
— Твой хозяин дома?
В ту же минуту Мегрэ увидел человека в рубашке с закатанными рукавами, который копался в моторе поливальной машины. Взгляд садовника подтвердил, что перед Мегрэ не кто иной, как Тибюрс де Сент-Илэр, а тот, оставив машину, выжидательно обернулся к посетителю.
Поскольку Каню выглядел по меньшей мере обескураженным, г-н де Сент-Илэр поднял с земли пиджак и подошел к комиссару.
— Вы ко мне?
— Комиссар Мегрэ из уголовной полиции. Не будете ли столь любезны уделить мне несколько минут?
— Снова это убийство? — проворчал владелец замка, покачав головой в сторону гостиницы «Луара». — Чем я могу вам помочь?.. Проходите сюда. Не приглашаю вас в гостиную — там сейчас солнце. В этой беседке нам будет удобнее… Батист! Бокалы и бутылку шипучки. Из дальнего ряда.
Он был точно такой, каким описал его хозяин гостиницы: маленький, толстенький, румяный, с короткими неухоженными руками, одет в костюм цвета хаки, предназначенный для охоты или рыбалки: такие серийно выпускает фабрика в Сент-Этьене.
— Вы знали господина Клемана? — спросил Мегрэ, садясь в одно из металлических кресел.
— В газете сказано, что это не настоящее его имя. Как же его звали? Грелле? Желле?
— Да, Галле. Это неважно. У вас с ним были деловые отношения?
Мегрэ мог бы поклясться, что в эту минуту его собеседнику стало вдруг не по себе. Действительно, Сент-Илэру зачем-то понадобилось выглянуть из беседки и забормотать:
— Этот дурень Батист способен взять и полусухое. А вы, наверное, как и я, предпочитаете сухое. Это собственное вино, приготовленное по методу шампанских вин. Что же касается господина Клемана — будем лучше называть его так, — что я могу вам сообщить? Утверждать, что нас связывали деловые отношения, было бы преувеличением. Сказать, что я никогда его не видел, тоже было бы не совсем верно.
И пока он говорил, Мегрэ думал о другом допросе — допросе Анри Галле. Эти двое вели себя совершенно по-разному. Сын пострадавшего не стремился расположить к себе собеседника и вовсе не заботился о том, что его поведение может выглядеть странным. Он выслушивал вопросы с недоверчивым видом, молча, а затем, отвечая, взвешивал каждое слово.
Тибюрс же болтал без умолку, улыбался, размахивал руками, ходил взад и вперед по беседке, старался казаться рубахой-парнем.
Но и у того, и у другого проскальзывала затаенная тревога, может быть, страх, что им не удастся что-то скрыть.
— Знаете, к нам, владельцам замков, кто только не заходит. Я имею в виду не только бродяг, коммивояжеров, торговцев. Вернемся к господину Клеману… А вот и вино!
Все в порядке, Батист. Можешь идти. Я скоро приду взглянуть на поливальную машину. Главное, сам до нее не дотрагивайся.
Не переставая говорить, он медленно откупорил бутылку и наполнил бокалы, не уронив ни капли пены.
— Короче говоря, он как-то приходил сюда. Очень давно… Вы, наверное, знаете, что род Сент-Илэров — весьма древний и в настоящее время я являюсь его последним отпрыском. Просто чудо, что я не переписываю бумажки в какой-нибудь конторе в Париже или где-то в захолустье. Если бы не наследство двоюродного брата, разбогатевшего в Азии… В общем, я хочу сказать, что мое имя значится во всех родословных книгах. Мой отец сорок лет отличался легитимистскими взглядами. Ну, а я…
Он улыбнулся, выпил пенистое вино, по-простонародному прищелкнув языком, подождал, пока Мегрэ опорожнит свой бокал, и наполнил его снова.
— Наш господин Клеман, которого я отродясь не знал, пришел как-то ко мне, вручил рекомендательные письма от французского и иностранного дворянства и дал понять, что он является кем-то вроде официального представителя легитимистского движения во Франции. Я не перебивал его.
Наконец, он подошел к тому, куда клонил: попросил у меня две тысячи франков в фонд пропаганды. Я отказал, тогда он стал рассказывать о какой-то там аристократической семье, оказавшейся в нищете, и о подписке в ее пользу. Начали мы с двух тысяч франков, потом дошли до ста. В конце концов, я дал ему пятьдесят.
— Когда это было?
— Несколько месяцев назад. Точно не помню. В разгар охотничьего сезона. Почти каждый день в одном из окрестных замков устраивали облавные охоты. И почти везде видели этого субъекта. Не сомневаюсь, что он специалист по такого рода мошенничеству. Но не обращаться же мне в полицию из-за каких-нибудь пятидесяти франков?.. Ваше здоровье!.. Через некоторое время он имея наглость появиться снова. Вот и все.
— Когда именно?
— Ну, где-то в конце прошлой недели.
— Правильно, в субботу. Он даже приходил дважды, если не ошибаюсь.
— Вы просто ас, комиссар! Действительно дважды. Утром я отказался его принять. Днем он поймал меня в парке.
— Просил денег?
— Нет, черт возьми! Даже не знаю, зачем он приходил.
Все те же разговоры о реставрации монархии… Ну, допивайте. Не оставлять же вино в бутылке. Послушайте, вы не верите в то, что он покончил с собой? Наверное, дошел до ручки.
— Выстрел был сделан с расстояния семи метров, а револьвер не найден.
— Тогда, конечно… А что вы об этом думаете? Какой-нибудь бродяга проходил мимо и…
— Трудно поверить. Дорога, куда выходят окна комнаты, ведет только к вашему поместью.
— Но здесь нет входа, — запротестовал г-н де Сент-Илэр. — Уже много лет ворота на крапивную дорогу заперты, и я даже затрудняюсь сказать, где ключи. Я велю принести еще бутылку?
— Благодарю. Полагаю, вы ничего не слышали?
— Что именно?
— Выстрела в субботу вечером.
— Ровным счетом, ничего. Я рано ложусь. Об убийстве узнал на следующее утро от своего камердинера.
— А вам не пришло в голову сообщить в полицию о визите господина Клемана?
— Черт возьми… — чтобы скрыть замешательство, он неестественно засмеялся. — Я решил, что бедолага и так достаточно наказан. Такое имя, как мое, принято встречать в газетах только в разделе светской хроники.
Мегрэ неотступно, словно навязчивая мелодия шарманки, преследовало смутное и неприятное ощущение, что во всем, что касалось смерти Эмиля Галле, сквозит какая-то фальшь: и в личности самого покойного, и в словах его сына, и даже в смехе Тибюрса де Сент-Илэра.
— Вы остановились у милейшего Тардивона? Это наш бывший повар. С тех пор он сколотил неплохой капиталец.
Вы действительно не хотите больше вина? Этот кретин-садовник вывел из строя поливальную машину, и когда вы пришли, я пытался ее починить. В деревне нужно уметь делать все. Если вы останетесь здесь еще на несколько дней, комиссар, заходите ко мне вечерком, поболтаем. Жить в гостинице при таком наплыве туристов, наверное, невыносимо?
У ворот он взял Мегрэ за руку, которую тот ему, впрочем, не протягивал, и пожал ее с преувеличенной сердечностью.
Шагая вдоль Луары, Мегрэ мысленно отметил две детали. Во-первых, Сент-Илэр не мог не знать о сделанном в городе объявлении и, следовательно, понимал, какое значение придает полиция словам и поступкам г-на Клемана в течение субботы, но тем не менее выжидал, а заговорил только тогда, когда понял, что его собеседник уже в курсе событий. Во-вторых, он по меньшей мере один раз соврал, утверждая, что в субботу утром отказался принять посетителя, а днем тот поймал его в парке.
В действительности, как раз утром они гуляли по парку.
А днем прекраснейшим образом беседовали в гостиной замка.
Значит, остальные слова тоже могли быть ложью, заключил комиссар.
Он вышел к крапивной дороге. С одной стороны ее ограничивала стена, беленная известью и замыкавшая парк Тибюрса де Сент-Илэра, а с другой — возвышалась одноэтажная пристройка к гостинице «Луара». Над высокой травой, кустарником, зарослями крапивы кружились шмели. Тенистая аллея, окаймленная рядами дубов, метров через сто упиралась в старые ворота с узорчатой решеткой.
Мегрэ из любопытства дошел до самых ворот, которые, по словам хозяина, не открывались уже много лет, а ключи якобы были потеряны, хотя одного взгляда на заржавленный замок было достаточно, чтобы заметить, что кое-где на ржавчине виднелись свежие царапины. Более того, через лупу Мегрэ разглядел четкие следы, оставленные ключом, которым отпирали этот старый замок.
— «Завтра же сфотографировать», — решил Мегрэ.
Он повернул обратно, глядя под ноги, и снова мысленно представил себе г-на Галле, чтобы подвести итоги сегодняшнего дня.
Однако образ Галле вместо того, чтобы стать полнее и четче, становился еще более расплывчатым. Лицо мужчины в мешковатом пиджаке постепенно таяло и вообще ускользало из памяти.
Единственным подлинным изображением покойного, которым располагал Мегрэ, была фотография: но и на ней словно сменялись одно за другим разные лица, и ему никак не удавалось соединить их в цельный, законченный образ.
Комиссар пытался восстановить в памяти половину лица, худую волосатую грудь — то, что он видел на школьном дворе, пока доктор суетился за его спиной. Он также вспомнил голубой ялик, который Эмиль Галле построил в Сен-Фаржо, усовершенствованные рыболовные снасти, г-жу Галле, сперва в платье из лилового шелка, затем в траурной вуали, — невозмутимую, высокомерную, идеальное воплощение дамы из мелкобуржуазной среды.
Зеркальный шкаф, перед которым Эмиль Галле, наверное, надевал свой пиджак… Все эти письма на бланках фирмы, в которой он давным-давно не служил». Ежемесячный баланс, который он скрупулезно подводил, восемнадцать лет назад бросив свою профессию коммивояжера… Стаканчики, лопатки для торта… По всей видимости, он покупал их сам!
«Кстати, его чемоданчик с образцами не был обнаружен, — отметил про себя Мегрэ. — Должно быть, он где-то его оставлял».
Машинально Мегрэ остановился в нескольких метрах от окна, там, где убийца целился в жертву. Но он даже не взглянул на окно. Он был слегка взволнован: ему вдруг показалось — достаточно небольшого усилия, чтобы соединить воедино все грани образа Эмиля Галле.
Однако в его памяти возник Анри — такой, каким он его видел, чопорный и высокомерный, и мальчик с асимметричным лицом, принявший первое причастие. Дело, которое инспектор Гренье из Невера назвал «историей не из приятных» и которым сам Мегрэ начал заниматься нехотя, на глазах становилось все более сложным, а покойный превращался в трагикомический персонаж.
Раз десять Мегрэ отгонял шмеля, кружившего над его головой, словно крошечный самолетик.
— Восемнадцать лет! — произнес он вполголоса.
Восемнадцать лет поддельных писем с подписью «фирма „Ньель“, открыток, пересылаемых из Руана, и параллельно с этим восемнадцать лет ничем не примечательной, скромной жизни в Сен-Фаржо, лишенной каких бы то ни было волнений.
Комиссар изучил психику злоумышленников, преступников и мошенников. Он знал, что ими всегда движет какая-то скрытая страсть. Именно такую страсть искал он в человеке с бородкой, с мешками под глазами и непомерно большим ртом. Этот человек мастерил усовершенствованные рыболовные снасти и разбирал старые часы.
И тут Мегрэ возмутился.
Ради этого лгать восемнадцать лет! Вести двойную жизнь, организованную с такой тщательностью!
Однако не это было самым непонятным. Иногда аналогичные ситуации удается сохранить несколько месяцев, реже — несколько лет. Но никак уж не восемнадцать! Галле состарился. Г-жа Галле раздобрела, стала надменной, Анри вырос. Принял первое причастие, сдал экзамены на степень бакалавра, достиг совершеннолетия. Переехал в Париж, наконец, завел любовницу. А Эмиль Галле продолжал посылать себе письма от имени фирмы «Ньель», заранее сочинять открытки на имя жены и прилежно переписывать несуществующие заказы.
«Он соблюдал диету».
У Мегрэ до сих пор звучал в ушах голос г-жи Галле. Комиссар так увлекся своими мыслями, что пульс у него бился учащенно, а трубка погасла.
«Восемнадцать лет! И ни разу не попасться!»
Просто невероятно. Будучи профессионалом, комиссар понимал это лучше, чем кто-либо другой. Не случись преступления, Галле спокойно умер бы в собственной постели, предварительно приведя в порядок свои бумаги. А г-н Ньель весьма изумился бы, получив извещение о его смерти.
Все это выглядело настолько чудовищно, что от картины, которую мысленно нарисовал себе комиссар, вдруг повеяло такой безысходной тоской, как бывает иногда, когда непредсказуемые события меняют весь ход жизни.
И уже по чистой случайности Мегрэ поднял голову и увидел на белой стене поместья, как раз напротив комнаты, где было совершено убийство, какое-то темное пятно. Он подошел поближе: это был след, оставленный между двумя камнями чьим-то ботинком. Такой же, хотя менее заметный след темнел чуть выше.
Кто-то взбирался здесь на стену, уцепившись за низко нависшую ветку… В ту минуту, когда комиссар постарался представить себе, как это происходило, ему показалось, что кто-то стоит в конце дороги у реки. Он резко обернулся, но успел лишь разглядеть, что это женщина — высокая крупная блондинка с правильными чертами лица, как у античной статуи.
Женщина сразу же быстро зашагала прочь: значит, она за ним следила.
В памяти комиссара тут же промелькнуло имя: Элеонора Бурсан. До сих пор он еще не пробовал представить себе возлюбленную Анри Галле, но тем не менее сейчас был почти уверен, что это — она. Он ускорил шаг и вышел на набережную в ту минуту, когда женщина сворачивала на шоссе.
— Я скоро вернусь, — бросил он хозяину гостиницы, который пытался задержать его разговором.
Он пробежал несколько метров, пока незнакомка не могла его видеть, надеясь сократить разделявшее их расстояние. Не только силуэт женщины хорошо сочетался с именем Элеоноры Бурсан: именно такую женщину мог выбрать себе Анри.
Когда Мегрэ дошел до перекрестка, его ждало разочарование. Женщина исчезла. Напрасно вглядывался он в полумрак бакалейной лавки, в помещение соседней кузницы. Комиссара утешало лишь одно — он знал, где ее искать.

653

Глава 5
Экономные любовники

В то утро у бригадира жандармов сложилось, вероятно, превратное впечатление о завидной участи полицейских.
Сам он был на ногах с четырех утра и уже проехал на велосипеде километров тридцать, сначала по предрассветному холоду, потом по все усиливавшейся жаре, прежде чем добрался до гостиницы «Луара», где периодически проверялись книги регистрации приезжих.
Было два часа. Большинство отдыхающих прогуливались по берегу реки или купались. Два конеторговца о чем-то спорили на террасе, а хозяин с салфеткой, перекинутой через руку, подравнивал ряды столиков и ящики с лавровыми деревцами.
— Вы не хотите поздороваться с комиссаром? — забеспокоился Тардивон. И конфиденциально добавил шепотом: — Он как раз в той комнате, где было совершено убийство. Он получил из Парижа целую кучу бумаг и фотографий.
Таким образом, через несколько минут жандарм уже стучал в дверь и говорил, оправдываясь:
— Меня надоумил хозяин, господин комиссар. Когда он сказал, что вы осматриваете место преступления, я не смог удержаться. Я знаю, у вас в Париже особые методы, и если я вам не помешаю, я был бы счастлив понаблюдать, как вы работаете, и поучиться у вас.
Это был славный парень с круглым румяным лицом, на котором было написано явное желание понравиться приезжему. Он старался не мешать, что было не так-то просто при его кованых сапогах и фуражке, которую он не знал куда деть.
Окно было распахнуто настежь. Солнце ярко освещало крапивную дорогу, но в комнате, находившейся в тени, было почти темно. Мегрэ в одной рубашке, с трубкой в зубах, с расстегнутым пристежным воротничком и развязанным галстуком пребывал в прекрасном настроении, чем, наверное, удивил жандарма.
— Ну, что ж, садитесь вот сюда. Правда, знаете ли, ничего в этом интересного нет.
— Вы чересчур скромны, господин комиссар.
Это прозвучало так наивно, что Мегрэ отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Он принес в комнату все, что имело отношение к делу. Убедившись, что стол, покрытый ситцевой скатертью с красными узорами, не таит в себе ничего примечательного, он разложил на нем все бумаги — от заключения судебно-медицинского эксперта до фотографий окрестностей и жертвы, которые послал ему сегодня утром отдел идентификации.
И, наконец, скорее из суеверия, нежели для пользы дела, он поставил на камин из черного мрамора, рядом с медным подсвечником, фотографию Эмиля Галле.
На полу не было ковра. На дубовом паркете, покрытом лаком, первые приехавшие сюда полицейские обвели мелом контуры тела, там, где его обнаружили.
В окно с улицы доносился неясный гул: пели птицы, шелестела листва, гудели мухи, кудахтали куры на дороге, и все эти звуки перекрывались доносившимися из кузницы ударами молота о наковальню.
Иногда на террасе раздавались приглушенные голоса или было слышно, как по подвесному мосту проезжает машина.
— Ну уж в документах у вас недостатка нет. Никогда бы не подумал… — неуверенно начал жандарм.
Но комиссар не слушал. Покуривая трубку, он нетерпеливо расстилал на полу, там, где раньше находились ноги трупа, черные брюки из прочного сукна. Прослужив своему владельцу уже лет десять, о чем свидетельствовали некоторые залоснившиеся места, они могли бы прослужить еще столько же. Таким же образом Мегрэ разложил перкалевую рубашку, а сверху — манишку. Однако эта одежда выглядела бесформенной кучей, и только когда комиссар поставил возле брюк пару туфель, весь ансамбль сразу же приобрел странный, но вполне впечатляющий вид.
Нет, он вовсе не походил на безжизненное тело, в нем скорее было что-то карикатурное, и, взглянув на пол, жандарм смущенно хихикнул.
Мегрэ не смеялся. Грузный, поглощенный своими мыслями, он медленно и размеренно вышагивал по комнате. Он осмотрел пиджак, повесил его на вешалку, убедившись, что в том месте, куда ударили ножом, материя не порвана: Жилет же, порванный на уровне левого кармана, занял свое место поверх манишки.
— Значит, вот так он был одет, — заключил Мегрэ вполголоса.
Он взглянул на фотографию, присланную отделом идентификации, осмотрел свое творение и добавил к этому бесплотному манекену высокий целлулоидный пристежной воротничок и черный атласный галстук.
— Итак, в субботу он ужинал в восемь. Ел мучное, потому что соблюдал диету. Затем по обыкновению просмотрел газеты и пил минеральную воду. В начале одиннадцатого вошел в эту комнату, пиджак снял, а пристежной воротничок и туфли оставил.
В действительности, Мегрэ говорил не столько для жандарма, который прилежно слушал, считая своим долгом одобрительно кивать головой после каждой фразы, сколько для самого себя.
— Где же в тот момент был нож? Нож с лезвием на пружине, но карманной модели — такой многие носят. Постойте-ка…
Он закрыл лезвие ножа, лежавшего на столе рядом с другими вещественными доказательствами, и сунул нож в левый карман черных брюк.
— Нет, так оттопыривается.
Он переложил нож в правый карман и остался доволен.
— Вот так. Нож лежал у него в кармане. Он еще был жив.
А между одиннадцатью и половиной первого, по заключению врача, господин Галле уже умер. Туфли его испачканы известкой и мелким песком. А напротив окна, на стене поместья Тибюрса де Сент-Илэра я обнаружил следы, оставленные примерно такими же туфлями. Неужели он снял пиджак для того, чтобы взобраться на стену? Не следует забывать — он ведь из породы людей, которые даже дома не чувствуют себя свободно.
Мегрэ все время находился в движении, обрывал фразы на полуслове, даже не глядел на своего молчаливого слушателя, застывшего на стуле.
— В камине, откуда на лето убрали решетку, я нашел кусочек сожженной бумаги. Повторим действия, которые он должен был совершить: снял пиджак, сжег бумаги, разбросал пепел с помощью подсвечника (на меди обнаружены следы сажи), вылез через окно, взобрался на стену напротив и вернулся обратно тем же путем. Наконец, достал из кармана нож и открыл его. Это не так уж много, но если знать, в какой последовательности были совершены эти действия…
Между одиннадцатью и половиной первого ночи он снова был здесь. Окно открыто, и он получает пулю в голову.
На этот счет нет никаких сомнений. Сначала выстрел, потом удар ножом. Стреляли с улицы. Тогда Галле хватает нож. Он не пытается выйти, а это означает, что убийца вошел в комнату. Более того, у Галле снесена часть лица. Из раны хлещет кровь, а около окна нет ни капли крови. Это говорит о том, что, будучи раненным, он двигался лишь в радиусе двух метров. «Большой кровоподтек на левом запястье», — пишет врач, производивший вскрытие. Следовательно, Галле держал нож в левой руке, и его схватили за руку, чтобы повернуть его же оружие против него самого.
Лезвие задело сердце, и он падает замертво. Галле роняет нож, но убийца не беспокоится на этот счет, зная, что на нем остались только отпечатки пальцев жертвы. Бумажник остался в кармане Галле, ничего не украдено. Тем не менее отдел идентификации утверждает, что на чемодане обнаружены микроскопические кусочки резины, словно кто-то трогал его руками в резиновых перчатках.
— Любопытно, любопытно, — вежливо восхитился жандарм, который не смог бы повторить и четверти того, что услышал.
— Самое интересное, что кроме следов резины обнаружены еще следы ржавчины…
— Может быть, револьвер был ржавый?
Мегрэ замолчал, встал у окна. Его фигура выделялась на фоне яркого прямоугольника. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, он казался огромным. Над его головой вился голубоватый дымок трубки.
Жандарм послушно сидел в своем углу, не решаясь пошевелиться.
— Вы не зайдете взглянуть на моих бродяг? — робко спросил он.
— Они все еще там? Отпустите их!
И Мегрэ вернулся к столу, взъерошил себе волосы, переложил розовую папку, поправил фотографии и перевел взгляд на собеседника.
— У вас есть велосипед? Не проедетесь ли до вокзала узнать, в котором часу в субботу сел на парижский поезд Анри Галле — молодой человек двадцати пяти лет, высокий, худой, бледный, одетый в темное, в очках в черепаховой оправе? Да, кстати, вы ничего не слышали о некоем господине Жакобе?
— Только то, что в Библии[1], — отважился сострить жандарм.
Одежда Эмиля Галле по-прежнему была разложена на полу, напоминая карикатуру на труп. Когда жандарм уже направлялся к двери, постучал и вошел Тардивон.
— К вам, комиссар. Дама по фамилии Бурсан хотела бы с вами поговорить.
Жандарм охотно остался бы, но комиссар не пригласил его. С удовлетворением осмотрев комнату, Мегрэ распорядился:
— Пусть войдет!
Он склонился над плоским манекеном, из которого словно выпустили воздух, подумал и вонзил нож на место сердца, потом, улыбнувшись, примял пальцем табак в трубке.
Элеонора Бурсан была одета в скромный светлый костюм, отнюдь ее не молодивший, и вместо своих тридцати выглядела на все тридцать пять.
На чулках у нее не было ни морщинки, туфли — безукоризненны, а белокурые волосы под светлой соломенной шляпой тщательно уложены. Туалет довершали перчатки.
Мегрэ отошел в темный угол, ему интересно было посмотреть, как она будет себя вести. Когда Тардивон ввел ее в комнату, она помедлила, словно удивленная контрастом между ярким светом, лившимся из окна, и полумраком, царившим в помещении.
— Комиссар Мегрэ? — наконец произнесла она, сделав несколько шагов и повернувшись к комиссару, присутствие которого скорее угадала. — Простите, что побеспокоила вас, сударь.
Он вышел к ней из темноты.
— Присядьте, пожалуйста.
Мегрэ стал ждать, никак не помогая ей начать разговор, даже не пытаясь скрыть свое дурное настроение.
— Наверное, Анри говорил вам обо мне: поэтому я сочла возможным побеспокоить вас, раз уж нахожусь сейчас в Сансере.
Он по-прежнему молчал, но ее было не так-то легко смутить. Говорила она, не торопясь, и манерой держаться чем-то напоминала г-жу Галле.
Но это была другая г-жа Галле — моложе и, наверное, красивее, чем в свое время мать Анри, но не менее представительная и принадлежащая к тому же избранному кругу.
— Вы должны войти в мое положение. После этой… этой ужасной драмы я хотела уехать из Сансера, но Анри в письме посоветовал мне остаться. Я вас уже видела несколько раз. Местные жители сказали мне, что вы ищете убийцу.
Тогда я решилась зайти и спросить, нашли ли вы что-нибудь? Разумеется, мое положение в некотором роде двусмысленно, поскольку я никем не прихожусь Анри и не член его семьи.
Ее слова не походили на заранее приготовленную речь.
Говорила она гладко, не торопясь.
Несколько раз ее взгляд задерживался на ноже, воткнутом в затейливо разложенную на полу одежду, но волнения на ее лице не отразилось.
— Ваш любовник поручил вам как следует меня прощупать? — спросил Мегрэ нарочито грубо.
— Ничего он мне не поручал! Он убит свалившимся на него горем. И это ужасно: ведь я даже не могла быть с ним рядом на похоронах.
— Вы давно знакомы?
Казалось, она не заметила, что разговор превратился в допрос, голос ее звучал по-прежнему ровно.
— Три года. Мне тридцать. Анри всего двадцать пять.
Я — вдова.
— Вы уроженка Парижа?
— Я из Лилля. Мой отец был главным бухгалтером на ткацкой фабрике. В двадцать пять лет я вышла замуж за инженера, а меньше чем через год после свадьбы он погиб в результате несчастного случая на текстильном предприятии, где работал. Мне полагалась пенсия. Но администрация заявила, что несчастный случай произошел по вине пострадавшего. Тогда я была вынуждена зарабатывать себе на жизнь, но мне не хотелось жить там, где все меня знали, и я переехала в Париж. Устроилась кассиршей в торговую фирму на улице Реомюра. Я возбудила дело против фабрики мужа. Процесс длился два года. Я выиграла дело и, поскольку уже не нуждалась в деньгах, бросила работу.
— Вы работали кассиршей, когда познакомились с Анри Галле?
— Да. Он часто приходил к моим хозяевам как агент по продаже ценных бумаг от банка Совринос.
— Между вами никогда не заходила речь о браке?
— Сначала мы об этом говорили, но если бы я вышла замуж до решения суда, мои шансы получить пенсию значительно уменьшились бы.
— Вы стали любовницей Галле?
— Я не боюсь этого слова. Мы связаны, как если бы оформили свои отношения в мэрии. Вот уже три года мы ежедневно видимся, вместе питаемся.
— Но у вас, на улице Тюренн, он все же не живет?
— Это из-за его родителей. Они, как, впрочем, и мои, придерживаются строгих правил. Анри, чтобы избежать размолвки, не поставил родителей в известность относительно нашей связи. Однако мы договорились, что когда не будет препятствий и мы накопим достаточно средств, чтобы переселиться на юг, мы поженимся.
Даже самые нескромные вопросы не приводили ее в смущение. В какой-то момент, когда взгляд комиссара скользнул по ее ногам, она естественным жестом одернула юбку.
— Я вынужден коснуться деталей. Значит, Анри питался у вас? Он давал деньги на еду?
— Все очень просто. Я подсчитывала расходы, как это принято в любом хорошем хозяйстве, и в конце месяца он вносил половину денег, которые я потратила на питание.
— Вы упомянули о переезде на юг. Выходит, Анри удавалось откладывать деньги?
— И ему, и мне. Вы, наверное, заметили, что он не слишком крепкого здоровья? Врачи советуют ему больше бывать на воздухе. Но зарабатывать на жизнь и одновременно находиться на воздухе можно, разве что если занимаешься физическим трудом. Я тоже люблю деревню.
Живем мы очень скромно. Я уже говорила, что Анри — агент по продаже ценных бумаг. Банк Совринос небольшой, занимается в основном биржевыми спекуляциями. Таким образом, Анри как бы стоял у кормушки, и все, что нам удавалось сэкономить, мы вкладывали в биржевые операции.
— Каждый отдельно?
— Разумеется! Кто знает, что ждет тебя в будущем?
— И какую сумму накопили лично вы?
— Трудно сказать точно. Деньги вложены в акции, ценность которых меняется чуть ли не ежедневно. Примерно от сорока до пятидесяти тысяч франков.
— А Галле?
— Больше. Он не всегда решается втягивать меня в слишком рискованные операции, как, например, покупка акций Лаплатских рудников в августе прошлого года. У него сейчас около ста тысяч франков.
— И на какой сумме вы решили остановиться?
— Полмиллиона. Мы рассчитываем откладывать деньги еще три года.
Теперь Мегрэ смотрел на нее с чувством, граничившим с восхищением. Но к восхищению примешивалась и доля брезгливости. Ей тридцать лет. Анри — двадцать пять. Они любят друг друга или, во всяком случае, решили жить вместе. А их отношения регламентированы, как у совладельцев коммерческого предприятия. И она говорит об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, даже с оттенком гордости.
— Вы давно в Сансере?
— Я приехала двадцатого июня на месяц.
— А почему вы не остановились в гостинице?
— Это мне не по средствам. В пансионе «Жермен» на окраине поселка я плачу всего двадцать два франка в день.
— Анри приезжал двадцать пятого? В котором часу?
— Он свободен только в субботу и воскресенье. Но воскресенье, как заведено, он проводит в Сен-Фаржо. Он приехал сюда в субботу утром, а уехал вечером последним поездом.
— Точнее?
— В одиннадцать тридцать две. Я проводила его на вокзал.
— Вы знали, что его отец здесь?
— Анри сказал, что встретил его. Он был в ярости, потому что не сомневался: отец приехал сюда специально выслеживать нас. Анри не хотел, чтобы его родители вмешивались в наши отношения.
— Его родители не знали о существовании ста тысяч франков?
— Разумеется, нет. Анри — совершеннолетний. По-моему, он имеет право жить так, как ему хочется.
— А в каком тоне Анри обычно говорил об отце?
— Он осуждал его за отсутствие честолюбия. Говорил, что продавать, как он выражается, скобяной товар, в его годы — ужасно. Но тем не менее относился к родителям почтительно, особенно к матери.
— Значит, он не знал, что, по существу, Эмиль Галле был мошенником?
— Мошенником?
— Что в течение восемнадцати лет он уже не занимался продажей «скобяного товара»?
— Не может быть!
Не исключено, что она и притворялась, но в голосе ее звучало неподдельное недоумение.
— Я потрясена, комиссар! Он? С его увлечениями, смешным костюмом, ухватками бедного пенсионера?
— Итак, что вы делали в субботу днем?
— Мы с Анри гуляли. А когда расстались, он пошел к себе в гостиницу, а я столкнулась с его отцом. Потом мы снова встретились с Анри в восемь вечера и до отхода поезда немного прошлись, на сей раз по противоположному берегу.
— Вы не ходили в сторону гостиницы?
— Мы предпочитали не встречаться с его отцом.
— Вы вернулись с вокзала одна? Прошли через мост…
— И сразу же свернула налево, к пансиону «Жермен». Не люблю ходить ночью одна.
— Вы знакомы с Тибюрсом де Сент-Илэром?
— Кто это? Впервые слышу это имя… Надеюсь, комиссар, вы не подозреваете Анри? — ее лицо оживилось, но она сохраняла хладнокровие. — Я пришла к вам именно потому, что хорошо его знаю. Он много болел, стал из-за этого мрачным и мнительным. Иногда мы с ним можем молчать часами. То, что он встретил здесь своего отца, — чистая случайность. Но я понимаю, что эта случайность может показаться подозрительной. Он слишком горд, чтобы оправдываться. Не знаю, что он вам сказал… Только отвечал на вопросы? Могу поклясться, что с восьми вечера до отхода поезда мы не расставались. Он очень нервничал. Боялся, что теперь мать узнает о нашей связи: он ведь всегда ее очень уважал и предвидел, что она попытается настроить его против меня. Конечно, я уже не молоденькая девушка. Между нами разница в пять лет. И, наконец, я была его любовницей… Мне не терпится узнать, что преступник схвачен главным образом из-за Анри. Он достаточно умен, чтобы понять, что встреча с отцом неминуемо навлекает на него страшное подозрение.
Мегрэ по-прежнему смотрел на нее с удивлением. Он не понимал, почему приход Элеоноры Бурсан, надо признать, достаточно с ее стороны похвальный, оставлял его равнодушным.
Последние фразы были произнесены даже с некоторой горячностью, но и здесь она не утратила самообладания.
Мегрэ нарочно положил на стол большую фотографию Эмиля Галле, сделанную в этой комнате, когда его нашли мертвым, но взгляд молодой женщины даже не задержался на впечатляющем снимке.
— Вы ничего не обнаружили?
— Вы знаете господина Жакоба?
Она посмотрела ему прямо в глаза, словно предлагая убедиться в своей искренности.
— Ни разу не слышала о таком. Кто это? Убийца?
— Возможно! — проворчал Мегрэ, подходя к двери.
Элеонора Бурсан вышла, предварительно осведомившись:
— Вы мне позволите, комиссар, иногда приходить к вам, чтобы узнать последние новости?
— Когда вам будет угодно.
Бригадир терпеливо ждал в коридоре. Когда посетительница скрылась, он вопросительно взглянул на комиссара.
— Что вам ответили на вокзале? — спросил тот.
— Молодой человек уехал в Париж поездом в одиннадцать тридцать две. У него был обратный билет в вагон третьего класса.
— А преступление было совершено между одиннадцатью и половиной первого! — задумчиво произнес комиссар. — Если поторопиться, то отсюда до Траси-Сансера можно добраться за десять минут. Убийца мог сделать свое дело между одиннадцатью и одиннадцатью двадцатью. Если до вокзала десять минут ходу, то столько же нужно и на обратный путь. Таким образом, Галле могли убить между одиннадцатью сорока пятью и двенадцатью тридцатью, и это мог совершить некто, вернувшийся с вокзала. Только вот еще эта история с воротами! И потом, какого черта потребовалось Эмилю Галле влезать на стену?
Жандарм сел на тот же стул, где сидел раньше, и одобрительно кивал, ожидая продолжения. Но продолжения не последовало.
— Давайте выпьем аперитив, — предложил Мегрэ.

654

Глава 6
Встреча на стене

— По-прежнему ничего?
— Прине…
— А до этого какое вышло слово?
— Подготовка! Я так думаю. Правда, окончания «овка» не хватает. А может быть, «овиться»?
Мегрэ вздохнул, пожал плечами и вышел из прохладной комнаты, где с раннего утра сидел, согнувшись над столом, худой рыжий парень с усталым лицом, флегматичный, как все северяне, и занимался работой, которая могла бы вывести из себя даже монаха.
Звали парня Жозеф Мере, акцент выдавал в нем фламандца.
Он был сотрудником лаборатории отдела идентификации и приехал в Сансер по просьбе Мегрэ. Мере занял комнату покойного, разложил инструменты, в том числе необычную спиртовку. Он работал, не отрываясь, и поднимал голову, только когда в комнату заходил Мегрэ.
— Больше ничего?
— Я вас…
— Что?
— Я только что нашел «я вас». Правда, «с» не хватает…
Он положил на стол тончайшие стеклянные пластинки и время от времени покрывал их жидким клеем, нагретым на спиртовке.
Изредка Мере подходил к камину, осторожно отрывал кусочек обгоревшей бумаги и клал его на пластинку.
Пепел был очень хрупким, ломким и крошился прямо в руках. Иногда требовалось минут пять размягчать его над паром. И тогда пепел приклеивался к пластинке.
Перед Жозефом Мерсом стоял чемоданчик — настоящая походная лаборатория. Самые большие куски обуглившейся бумаги достигали семи-восьми сантиметров. Самые маленькие казались просто пылью.
Прине…Подгот…Я вас… — таков был результат двухчасовой работы, но, в отличие от Мегрэ, Мере не спешил и не приходил в отчаяние от мысли, что пока исследовал только сотую часть сожженных бумаг.
Над его головой кружилась жирная фиолетовая муха с металлическими отблесками на крылышках. Трижды она садилась на его нахмуренный лоб, но он даже не пытался ее согнать. Может быть, Мере ее просто не замечал?
— Когда вы входите в комнату, создается сквозняк, — посетовал он Мегрэ. — Из-за вас я потерял кусочек пепла.
— Хорошо, в следующий раз войду через окно.
Мегрэ не шутил. Он так и сделал. Папки по-прежнему были разложены в этой комнате, которую комиссар приспособил под свой рабочий кабинет. Никто так и не дотронулся до лежащей на полу одежды и воткнутого в нее ножа.
Комиссару не терпелось узнать результаты экспертизы, которую он сам затеял, и в ожидании он никак не мог усидеть на месте.
Четверть часа он расхаживал по залитой солнцем аллее — голова опущена, руки за спиной. Потом влез в комнату через окно, вытирая блестящий от пота лоб, и проворчал:
— Что-то дело медленно движется.
Слышал ли его Мере? Движения фламандца оставались такими же точными, как у маникюрши, внимание было полностью сосредоточено на стеклянных пластинках, которые покрывались черными пятнышками неправильной формы.
Мегрэ торопил Мерса потому, что ему нечем было заняться, вернее, он решил ничего не предпринимать, пока не узнает, о чем говорилось в бумагах, сожженных в ночь перед убийством.
И пока он вышагивал по дороге, а на его грузной фигуре плясали темные и светлые пятна — тень от листвы, он без конца возвращался к своим мыслям.
Анри и Элеонора могли убить Галле перед тем, как отправиться на вокзал. Элеонора могла вернуться одна после отъезда любовника и убить. Кроме того, в деле фигурировали стена и ключ. А в довершение, какой-то г-н Жакоб, письма которого так тщательно прятал Галле.
Раз десять Мегрэ ходил осматривать замок, но не обнаружил ничего нового. Потом, проходя вдоль стены, мимо того места, куда взбирался Эмиль Галле, Мегрэ вдруг решился, снял пиджак и поставил носок правой ноги в углубление между камнями.
Он весил без малого сто кило, однако ему без труда удалось уцепиться за свисающие ветки, ну а завершить восхождение оказалось совсем нетрудно.
Стена была сложена из кусков песчаника разных размеров и покрыта слоем штукатурки. Заканчивалась она рядом кирпичей, поставленных на торец и поросших мхом и сорными травами.
Со стены Мегрэ прекрасно видел Мерса, что-то читающего с помощью лупы.
— Что-нибудь новенькое? — крикнул он.
— «С» и запятая.
Над головой комиссара шелестели листья, но уже не дуба, а огромного клена, росшего на территории поместья.
Мегрэ нагнулся: стена оказалась наверху довольно узкой, и он боялся потерять равновесие; внимательно осмотрев мох слева и справа, он пробормотал:
— Интересно… Интересно…
Его открытие нельзя было назвать сенсационным. Просто он обнаружил, что мох вокруг примят и только в одном-единственном месте над камнем, где остались царапины, он был вырван.
Мох оказался очень хрупким. Мегрэ специально проверил это и теперь не сомневался, что Эмиль Галле не ходил по стене, даже на метр не отошел ни вправо, ни влево.
— Остается узнать, куда он спустился: на территорию поместья или на дорогу?
Этот участок трудно было назвать парком. Здесь росло много деревьев, почему, наверное, это место и отвели под свалку.
Метрах в десяти от Мегрэ лежала груда пустых бочек без железных обручей или с выбитым дном. Валялись старые бутылки, в основном из-под лекарств, ящики, сломанные садовые ножницы, ржавые инструменты; плачевное зрелище являли собой намокшие под дождем, высушенные и выгоревшие на солнце, испачканные в земле кипы старых номеров юмористической газеты.
Прежде чем спуститься на землю, Мегрэ убедился, что под ним — а он сейчас стоял точно на том же месте, где прежде находился Галле, — нет никаких следов. Чтобы не оставлять царапин на стене, Мегрэ спрыгнул, но не ушибся, так как упал на четвереньки.
Сквозь кружево листвы виднелись светлые пятна — вилла Тибюрса де Сент-Илэра. Трещал мотор. Мегрэ уже знал, что это перекачивают в дом воду из колодца.
Над свалкой кружились мухи. Комиссару приходилось поминутно отмахиваться от них, а это лишь усугубляло его и без того дурное настроение.
— Начнем со стены…
Осмотреть ее оказалось несложно. С внутренней и внешней стороны стена поместья была покрыта свежим слоем штукатурки. Однако там, где на нее взбирался Эмиль Галле, не осталось ни пятнышка, ни царапины. И вокруг, метров на десять, тоже не было видно следов ног.
Зато возле свалки комиссар заметил на земле борозду — одну из бочек подтащили на два-три метра и поставили вплотную к стене. Так она там до сих пор и стояла. Мегрэ вскарабкался на нее и поднялся над стеной ровно в десяти с половиной метрах от места, где в свое время находился Галле.
Отсюда Мегрэ снова увидел Мерса, который продолжал трудиться, не отрываясь даже, чтобы вытереть лоб.
— Ничего не нашли?
— Клиньянкур… Но, по-моему, у меня сейчас самый удачный кусок.
Мох на стене над бочкой не был содран, а только примят, как будто на него опирались руками. Мегрэ проверил — облокотился на стену чуть поодаль и получил такой же результат.
Иначе говоря, Эмиль Галле поднимался на стену, но не спускался в парк, и, наоборот, некто, пришедший со стороны поместья, взобрался на бочку, но на стену не поднимался и не выходил ни за пределы ограды, ни на дорогу.
Конечно, ночью здесь вполне могла прогуливаться какая-то парочка. А тот, кто находился за стеной, в парке, мог подкатить бочку, чтобы быть ближе к Галле.
Да, но ведь речь-то не шла о любовном свидании! Одним из двоих был Галле, нарочно снявший визитку, чтобы заняться столь несвойственными ему физическими упражнениями.
А может быть, вторым был Тибюрс де Сент-Илэр? Сначала они открыто встречались утром, потом днем. Маловероятно, что они решили прибегнуть к подобным ухищрениям, чтобы увидеться снова в кромешной тьме.
Да еще на расстоянии десяти метров! Они даже не услышали бы друг друга, если бы говорили шепотом.
А если они приходили порознь, сначала один, потом Другой? Но кто из них первым влез на стену? И встретились ли они?
Расстояние от бочки до комнаты Галле составляло около семи метров, именно с такого расстояния и был сделан выстрел.
Мегрэ обернулся и увидел садовника, который испуганно на него смотрел.
— Ах, это ты, — сказал комиссар. — Хозяин у себя?
— Он на рыбалке.
— Ты ведь знаешь, что я из полиции? Я хочу выйти отсюда, но не через стену. Открой мне ворота в конце крапивной дороги.
— Это можно, — только и произнес садовник, направляясь к дороге.
— У тебя с собой ключ?
— Нет. Сейчас увидите.
Когда он подошел к воротам, то не раздумывая запустил руку в расщелину между двумя камнями и удивился:
— Вот так дела!
— Что такое?
— Его здесь больше нет! Хотя я сам клал его сюда в прошлом году, когда мы вывозили три срубленных дуба.
— Твой хозяин это знал?
— Еще бы!
— А ты не помнишь, может быть, он проходил через ворота?
— Только в том году.
В голове комиссара сразу же непроизвольно возникла новая версия: Тибюрс де Сент-Илэр, встав на бочку, стреляет в Галле, выбегает через ворота и врывается в комнату жертвы.
Нет, это слишком неправдоподобно! Даже если предположить, что ржавый замок сразу же поддался, потребовалось бы три минуты, чтобы проделать весь этот путь. И в течение долгих трех минут Эмиль Галле, у которого снесена часть лица, не крикнул, не упал, а только достал из кармана нож, чтобы отразить нападение возможного противника.
Да, все выглядело весьма сомнительно. Этому верилось с таким же трудом, с каким, должно быть, открывались старые ворота. И все же только эту гипотезу можно было логически выстроить, опираясь на вещественные доказательства.
В любом случае за стеной стоял человек.
Это бесспорно. Но ничто, кроме разве истории с потерянным ключом и того обстоятельства, что незнакомец находился на территории поместья, не подтверждало, что этим человеком был Сент-Илэр.
Но с другой стороны, двое людей, имевших отношение к Эмилю Галле и в какой-то степени заинтересованных в его смерти, оказались в этот момент в Сансере и у них отсутствовало твердое алиби, подтверждающее, что они не ходили на крапивную дорогу. Речь шла об Анри и Элеоноре.
Мегрэ убил на щеке слепня и увидел, что Мере выглянул из окна.
— Комиссар!
— Что-то новое?
Но фламандец уже скрылся в комнате. Прежде, чем сделать крюк и вернуться по набережной, Мегрэ толкнул ворота, и они неожиданно поддались.
— Смотри-ка, не заперто! — изумился садовник, наклонившись к замку. — Вот странно, правда?
Мегрэ хотел было предупредить его, чтобы тот ничего не говорил Сент-Илэру о его приходе, но, смерив садовника взглядом, счел его слишком глупым и решил не усложнять дело.
— Зачем вы меня звали? — чуть позже спросил он, входя в комнату Мерса.
Тот зажег свечу и стал рассматривать на свет почти полностью черную стеклянную пластинку.
— Вы не знаете такого господина Жакоба? — спросил он, с довольным видом любуясь своим творением.
— Черт побери!.. И что же?
— Ничего. Одно из сожженных писем было подписано: г-н Жакоб.
— И это все?
— Почти все. Письмо на листе бумаги в клетку, вырванном из блокнота или конторской книги. На такой бумаге я нашел только несколько слов. «Абсолютно». По крайней мере, я так думаю, потому что не хватает двух первых букв. Затем «понедельник».
Нахмурив брови, сжав зубами мундштук трубки, Мегрэ ждал продолжения.
— Дальше?
— Слово «суд» подчеркнуто два раза. Если только не потерян кусок и это не «подсудимый» или «подсудимая». Еще я нашел «налич». Я знаю слово, которое может так начинаться — «наличные». Вряд ли в письме шла речь о наличии. Кроме того, есть цифра — двадцать тысяч.
— Адреса нет?
— Я же говорил: Клиньянкур. К сожалению, я не могу восстановить порядок слов.
— Почерк?
— Нет почерка! Напечатано на машинке.
Тардивон взял за правило сам обслуживать Мегрэ и делал это подчеркнуто ненавязчиво, но с легкой фамильярностью сообщника.
— Телеграмма, комиссар! — крикнул он, прежде чем постучать в дверь.
Ему не терпелось попасть в комнату, потому что таинственные занятия Мерса разжигали его любопытство.
Видя, что полицейский собирается закрыть дверь, он спросил с простодушным видом:
— Что вам принести?
— Ничего, — отрезал Мегрэ, распечатывая телеграмму.
Она была из парижской уголовной полиции, куда комиссар обращался за справками. Телеграмма гласила:
«Эмиль Галле не оставил завещания тчк Наследство включает дом Сен-Фаржо зпт оцененный сто тысяч вместе обстановкой зпт и три тысячи пятьсот франков счете банке тчк Аврора Галле получает страховку триста тысяч по счету мужа 1925 год зпт компания „Пчела“ тчк Анри Галле приступил работе банке Совринос тчк Элеонора Бурсан Париже отсутствует зпт отпуске на Луаре».
— Черт возьми! — проворчал Мегрэ, устремив взгляд в пространство, потом обернулся к Жозефу Мерсу. — Вы что-нибудь понимаете в вопросах страхования?
— Кое-что, — скромно ответил молодой человек. Пенсне так плотно сжимало ему переносицу, что лицо казалось перекошенным.
— В двадцать пятом году Галле было больше сорока пяти. У него больная печень. Как по-вашему, сколько он должен был вносить ежегодно, заключив страховой договор на триста тысяч франков?
Несколько минут Мере бесшумно шевелил губами.
— Примерно, двадцать тысяч франков в год, — объявил он, наконец. — К тому же, не так-то просто убедить страховую компанию пойти на такой риск Комиссар бросил яростный взгляд на портрет, по-прежнему стоявший на камине точно под тем же углом, как прежде на пианино в Сен-Фаржо.
Двадцать тысяч! А ведь в лучшем случае он тратил в месяц две тысячи франков, иначе говоря, платил за страховку почти половину денег, с таким трудом добытых у приверженцев Бурбонов.
Мегрэ перевел взгляд на разложенные на полу черные бесформенные лоснящиеся брюки, вытянутые на коленях.
Он вспомнил г-жу Галле в лиловом шелковом платье, увешанную драгоценностями, ее резкий голос.
И логическим завершением его мысли была бы фраза, обращенная к портрету:
«Значит, ты ее так любил?»
Пожав плечами, Мегрэ повернулся к залитой солнцем стене, куда ровно неделю назад поднимался Эмиль Галле, без пиджака, в крахмальной манишке, выглядывавшей из жилета.
— В камине еще есть пепел, — сказал он Мерсу усталым голосом. — Постарайтесь найти еще что-нибудь, касающееся господина Жакоба. И какой это кретин уверял меня, что знает только библейского Иакова?
Мальчишка с лицом, усеянным веснушками, влез на окно, улыбаясь во весь рот. А с террасы доносился добродушный мужской голос:
— Эмиль, не мешай людям работать!
— Смотри-ка, еще один Эмиль, — проворчал Мегрэ, — но этот-то по крайней мере живехонек!
И сделав над собой усилие, он не посмотрел на портрет, когда выходил из комнаты.

655

Глава 7
Ухо Жозефа Мерса

По-прежнему стояла жара. Каждое утро в газетах сообщалось, что в различных уголках Франции прошли грозы и причинили значительный ущерб, однако за три недели в Сансере и его окрестностях не выпало ни капли дождя.
Днем комната, которую раньше занимал Эмиль Галле, буквально раскалялась на солнце, и находиться в ней становилось невозможно.
Однако в эту субботу Мере ограничился тем, что задернул открытое окно шторами из сурового полотна, и не прошло получаса после завтрака, как он уже сидел, склонившись над своими стеклянными пластинками и клочками почерневшей бумаги, и работал с размеренностью метронома.
Несколько минут Мегрэ бродил вокруг него, рассеянно дотрагиваясь до стола, то и дело останавливаясь, как человек, которого одолевают сомнения. Наконец он вздохнул:
— Послушайте, старина, я больше не могу. Я восхищаюсь вами, но вы не можете себе представить, что значит весить почти сто килограммов. Мне нужно хоть ненадолго выйти на свежий воздух.
Но куда деться в такую жару? На террасе прохладней, но там расположились отдыхающие с детворой.
В кафе лишь в редкие часы не слышно раздражающего стука бильярдных шаров.
Мегрэ вышел во двор, часть которого находилась в тени, и окликнул проходившую мимо служанку:
— Принесите мне сюда плетеное кресло.
— Хотите устроиться здесь? Но тут вас будет беспокоить шум из кухни.
И все же лучше слушать кудахтанье кур, чем людскую болтовню. Мегрэ подвинул кресло поближе к колодцу, закрыл лицо газетой, чтобы спастись от мух, и, признаться, сразу же сладко задремал.
Мало-помалу звон посуды на кухне терял свою отчетливость, и Мегрэ, разомлев от жары, казалось, перестал наконец думать о покойнике.
Когда именно он услышал странный шум — словно раздались два выстрела? Он еще не проснулся и потому тотчас же увидел сон, где эти звуки нашли свое объяснение.
…Он сидит на террасе отеля. Мимо проходит Тибюрс де Сент-Илэр в костюме бутылочного цвета, а за ним следует дюжина псов с отвислыми ушами.
— Вы вчера спрашивали, водится ли в окрестностях дичь? — говорит владелец замка.
Он прикладывает к плечу ружье, и с неба, словно сухие листья с дерева, сыплются куропатки.
— Комиссар, быстрее…
Он вскочил. Перед ним стояла служанка.
— Там в комнате… Стреляли…
Комиссару стало неловко, он почувствовал себя страшно неуклюжим. А в гостиницу уже бежали люди, и, когда он вошел в комнату Галле, там толпились любопытные, а у окна, закрыв лицо руками, стоял Мере.
— Пусть все выйдут! — приказал комиссар.
— Вызвать врача? — спросил Тардивон. — Посмотрите, кровь.
— Да, вызовите, — распорядился Мегрэ.
Как только дверь закрылась, Мегрэ подошел к молодому человеку из отдела идентификации. Комиссара мучили угрызения совести.
— Что стряслось, малыш?
Черт возьми, он и сам прекрасно все видел — на руках у Мерса, на плечах, на стеклянных пластинках, на полу, — повсюду алела кровь.
— Ничего страшного, комиссар… Ухо… Посмотрите.
Он на мгновение отпустил мочку левого уха, и тотчас струей брызнула кровь. Мере был мертвенно-бледен и все же пытался улыбаться, хотя у него дрожала челюсть.
Задернутая штора смягчала яркий солнечный свет, от этого вся комната казалась оранжевой.
— Ведь это не опасно, правда?
— Спокойно, сначала отдышитесь.
— Мне не следовало так распускаться, — вымолвил фламандец с трудом, у него стучали зубы. — Но ведь я не привык… Только я встал, чтобы взять новые пластинки.»
Правой рукой он зажал раненое ухо носовым платком, испачканным кровью, другой опирался на стол.
— Так вот, я стоял как раз на этом месте. И вдруг услышал выстрел. Могу поклясться, что почувствовал, как пуля рассекла воздух и пролетела так близко от меня, что мне показалось, будто у меня сорвало пенсне. Я отпрянул назад, и в ту же минуту последовал другой выстрел. Мне показалось, что я умираю… — он попытался выдавить из себя улыбку. — Посмотрите, ведь это пустяки. Оторвало кусочек уха. Я должен был подбежать к окну, но не мог пошевелиться. Мне казалось, что за этими выстрелами сразу же прогремят другие. Раньше я не знал, что такое пуля…
Ему пришлось сесть, потому что от страха у него вдруг подкосились ноги.
— Не беспокойтесь обо мне. Ищите того…
На лбу у Мерса выступили капли пота. Мегрэ почувствовал, что молодой человек сейчас упадет в обморок и подбежал к двери.
— Хозяин! Займитесь им. Где же доктор?
— Его нет дома. Но среди моих постояльцев есть фельдшер из парижской больницы.
Мегрэ раздвинул шторы и вылез через окно, машинально поднеся ко рту пустую трубку. Крапивная дорога была пустынна, наполовину в тени, наполовину залита солнцем. Ворота в стиле Людовика XIV были заперты.
На белой стене, возвышавшейся напротив комнаты Галле, комиссар не обнаружил ничего подозрительного. Ни на сухой траве, ни на каменистой почве следов ног не осталось.
Он подошел к террасе, где собрались десятка два постояльцев, не решавшихся обратиться к нему.
— Кто-нибудь из вас находился здесь, когда стреляли?
Человек десять ответили «я» и, явно гордые собой, подошли к комиссару.
— Вы не заметили, проходил кто-нибудь по этой дороге?
— Никого. По крайней мере, вот уже час.
— Я отсюда никуда не отлучался, — сказал невысокий худой человек в пестрой рубашке. — Если бы убийца прошел по крапивной дороге, я обязательно бы его заметил.
— Вы слышали выстрелы?
— Все слышали. Я подумал, что в соседнем поместье охотятся. И все-таки решил взглянуть.
— Никого не заметили на дороге?
— Никого.
— Вы, конечно, не заглядывали за каждое дерево?
Мегрэ расспросил их наспех, для очистки совести, потом направился к главному входу в Маленький замок.
По аллее садовник катил тачку, груженную гравием.
— Его нет дома?
— Он, кажется, у нотариуса. Они в это время всегда играют в карты.
— Ты точно видел его перед уходом?
— Как вас сейчас. Это было примерно часа полтора назад.
— Ты никого не встречал в парке?
— Никого, а в чем дело?
— Где ты был десять минут назад?
— У реки. Нагружал гравием тачку.
Мегрэ посмотрел ему в глаза. Садовник выглядел простодушным малым, но слишком глупым, чтобы так складно врать.
Не обращая больше на него внимания, комиссар подошел к бочке, стоявшей около стены, но и тут не обнаружил никаких следов.
Он посмотрел ржавую решетку — безрезультатно. Похоже, с тех пор как он сам открывал ее утром, сюда больше никто не приходил.
Однако же кто-то стрелял, причем дважды!
В гостинице постояльцы уже расселись за столики, но разговор по-прежнему оставался общим.
— У вашего коллеги ничего страшного, — сообщил Тарпивон, подходя к комиссару. — Я только что выяснил: доктор находится сейчас у нотариуса Пети. Послать за ним?
— А далеко отсюда дом нотариуса?
— На площади, рядом с отелем «Коммерция».
— Чей это велосипед?
— Не знаю. Можете его взять. Вы сами туда поедете?
Мегрэ уселся на слишком маленький для его комплекции велосипед, и пружины седла тут же заскрипели. Пять минут спустя он уже звонил в дверь большого аккуратного дома, а старая служанка в голубом переднике разглядывала его в глазок.
— Доктор у вас?
— Вы от кого?
Но в эту минуту приоткрытое окно распахнулось настежь, и в окне показался жизнерадостный человек с картами в руках.
— Вы ко мне?
— В гостинице «Луара» раненый. Вы сможете, доктор, сейчас туда пойти?
— Надеюсь, по крайней мере речь идет не о преступлении?
Через распахнутое окно Мегрэ видел, как из-за стола, где поблескивали хрустальные бокалы, поднялись трое мужчин.
В одном из игроков комиссар узнал Сент-Илэра.
— Именно о преступлении! Поторопитесь.
— Жив?
— Да. Захватите все необходимое для перевязки.
Мегрэ не спускал глаз с Сент-Илэра. Он заметил, что хозяин Маленького замка очень взволнован.
— У меня к вам один вопрос, господа.
— Простите, — вмешался нотариус, — может быть, вы сначала зайдете в дом?
Служанка, услышав эти слова, открыла наконец дверь.
Комиссар прошел по коридору и попал в гостиную, где приятно пахло сигарами и старым коньяком.
— Что же случилось? — спросил хозяин дома, холеный старик с шелковистыми волосами и гладкой, как у новорожденного, кожей.
Мегрэ сделал вид, что не расслышал.
— Я хотел бы знать, господа, как долго вы уже играете?
Нотариус взглянул на стенные часы.
— Добрый час.
— И за это время никто из вас не покидал комнату?
Игроки с удивлением переглянулись.
— Разумеется. Нас же четверо. Ровно столько, сколько нужно для бриджа.
— Вы в этом абсолютно уверены?
Сент-Илэр сидел весь пунцовый.
— Кто потерпевший? — с трудом выдавил он.
— Сотрудник отдела идентификации. Он работал в номере Эмиля Галле. Занимался неким господином Жакобом.
— Господин Жакоб… — повторил нотариус.
— Вы не знаете кого-нибудь с такой фамилией?
— Право, никого. Судя по всему, это еврей.
— У меня к вам просьба, господин де Сент-Илэр. Постарайтесь сделать все возможное, чтобы отыскать ключ от ворот. Могу дать вам в помощь инспекторов: они обшарят весь дом.
Хозяин замка залпом осушил рюмку. Этот жест не ускользнул от внимания Мегрэ.
— Простите, что побеспокоил вас, господа.
— А вы не выпьете с нами, комиссар?
— В другой раз, благодарю.
Он снова уселся на велосипед, свернул налево и вскоре очутился перед ветхим строением; на вывеске с трудом можно было разобрать: «Пансион Жермен».
Все вокруг выглядело нищенским и грязным. На пороге дома ползал чумазый малыш, рядом с ним собака грызла кость, подобранную в пыли на дороге.
— Мадемуазель Бурсан у себя?
Из двери вышла женщина с ребенком на руках.
— Она ушла, как обычно, в полдень. Вы найдете ее на холме, у старого замка. Она взяла с собой книгу.
— Эта дорога ведет туда?
— У последнего дома нужно повернуть направо.
Поднимаясь на холм, Мегрэ пришлось сойти с велосипеда и вести его за руль. Неожиданно для себя он волновался больше, чем хотел: его не покидало ощущение, что он снова идет по неправильному пути.
«Стрелял не Сент-Илэр, это точно. Однако…»
Дорога проходила через городской сад. Слева на пригорке сидела девочка и стерегла трех коз, привязанных к колышкам.
Дорога сделала резкий поворот, и он увидел, что почти на вершине холма на скамейке сидит Элеонора Бурсан с книгой в руках.
Он подозвал девчушку лет двенадцати.
— Ты знаешь даму, которая сидит там, наверху?
— Да, месье.
— Часто она приходит сюда?
— Да, месье.
— Каждый день?
— Мне кажется, да, месье. Но когда я иду в школу, ее еще нет.
— В котором часу ты сегодня пришла?
— Уже давно, месье. Сразу, как поела.
— А где ты живешь?
— Вот в том доме.
Отсюда будет с полкилометра. Дом низенький, почти деревенский.
— Дама уже была здесь?
— Нет, месье.
— Когда же она пришла?
— Не знаю, месье. Но не меньше чем два часа назад.
— Она никуда не уходила?
— Нет, месье.
— Не прогуливалась по дороге?
— Нет, месье.
— У нее есть велосипед?
— Нет, месье.
Мегрэ вынул из кармана два франка и, не глядя на девочку, вложил ей в руку монету, а та, сжав пальцы, стояла посреди дороги и смотрела, как он садится на свой велосипед и направляется в сторону деревни.
Комиссар остановился возле почты и отправил телеграмму в Париж:
«Срочно узнать зпт где находился Анри Галле субботу пятнадцать часов тчк Мегрэ зпт Сансер».
— Не трудитесь, старина.
— Но вы же сами сказали, комиссар, что это срочно!
Впрочем, у меня уже все прошло.
Молодец Мере! Врач наложил ему такую замысловатую и плотную повязку, словно он получил по меньшей мере шесть пуль в голову. И теперь пенсне со сверкающими стеклами выглядело весьма странно среди переплетения белых бинтов.
До семи вечера Мегрэ не беспокоил Мерса, зная, что рана не опасна, а теперь нашел его на обычном месте перед стеклянными пластинками, свечой и спиртовкой.
— Так вот, больше я ничего не нашел относительно господина Жакоба. Я только восстановил письмо, подписанное Клеманом и неизвестно кому адресованное, где он говорит о подарке, который нужно сделать какому-то принцу в изгнании. Два раза встречается слово при не… и один раз — лояльность.
— Это не столь важно.
Скорее всего, это имело отношение к махинациям Галле. Изучив содержимое розовой папки, а также поговорив по телефону с владельцами замков в Берри и Шере, Мегрэ убедился в этом.
Примерно через три-четыре года после женитьбы, вероятно, через год или два после смерти тестя, Эмиль Галле задумал воспользоваться старыми документами из архива газеты «Солнце», доставшимися ему в наследство.
Под пером Прежана эта газета, выходившая небольшим тиражом и предназначенная в основном для избранных, поддерживала в некоторых мелкопоместных дворянах надежду вновь увидеть на престоле Франции одного из Бурбонов.
Перелистывая подшивку «Солнца», Мегрэ вдруг заметил, что половина страницы всегда отводилась для подписки-то в пользу пострадавшей старинной дворянской семьи, то в фонд пропаганды или для того, чтобы достойно отпраздновать какую-нибудь годовщину.
Это, наверное, и надоумило Галле заняться сбором средств среди легитимистов. Он имел их адреса, знал из старых подписных листов, сколько у кого можно вытянуть и какую слабую струнку затронуть у каждого.
— И на всех бумагах одинаковый почерк?
— Да, один и тот же. Мой учитель, профессор Локар, сказал бы вам больше. Почерк ровный, старательный, однако с признаками волнения и душевного смятения, проявляющихся в конце слов. Графолог, несомненно, сделал бы вывод, что человек, написавший эти письма, был болен и знал об этом.
— Черт возьми! Достаточно, Мере. Можете отдохнуть.
Мегрэ заметил две дырки в полотняной шторе — следы пуль.
— Встаньте-ка на минутку туда, где вы недавно стояли.
Комиссар без труда восстановил траекторию выстрела.
— Одинаковый угол, — заключил он. — Стреляли с одного и того же места, со стены. Что там за шум?
Он приподнял штору и увидел на аллее садовника, который орудовал граблями среди высокой травы и крапивы.
— Что ты здесь делаешь?
— Мне велел хозяин…
— Искать ключ?
— Именно.
— Это он послал тебя сюда?
— Он тоже ищет. В парке. Кухарка и лакей — в доме.
Мегрэ быстро опустил штору и, снова оставшись наедине с Мерсом, присвистнул.
— Посмотрим… Держу пари, старина, именно он скоро найдет ключ.
— Какой ключ?
— Неважно! Долго рассказывать. В котором часу вы опустили штору?
— Как только вошел в комнату, около половины второго.
— И не слышали шагов на дороге?
— Не обратил внимания. Я был слишком поглощен работой. Хотя она на первый взгляд и выглядит идиотской, но на самом деле очень кропотливая.
— Знаю, знаю… С кем же это я говорил о господине Жакобе? Кажется, с садовником… А Сент-Илэр вернулся с рыбалки, пообедал, переоделся и отправился играть в карты…
Вы уверены, что все другие сгоревшие бумаги написаны рукой господина Клемана?
— Абсолютно уверен!
— Значит, они не представляют интереса. За исключением письма, в котором Жакоб говорит о наличных, называет понедельник и, видимо, требует к этому дню сумму в двадцать тысяч франков, угрожая адресату судом. Преступление было совершено в субботу…
Иногда было слышно, как грабли натыкались на камень.
— Ни Элеонора, ни Сент-Илэр не стреляли, однако…
— Вот-те на! — раздался вдруг голос садовника.
Мегрэ довольно улыбнулся и пошел поднимать штору.
— Давай сюда! — сказал он, протягивая руку.
— Я и не ожидал найти его здесь.
— Давай!
Это был огромный ключ, какой можно увидеть разве только в антикварной лавке. Он заржавел, как и замок, и на нем были царапины.
— Тебе осталось сказать хозяину, что ты отдал его мне.
Иди!
— Но…
— Иди!
Мегрэ опустил штору и бросил ключ на стол.
— Можно считать, что, если отбросить неприятности с вашим ухом, сегодня замечательный день, не так ли, Мере?
Господин Жакоб, ключ, два выстрела и все остальное. Ну, ладно…
— Телеграмма! — объявил Тардивон.
— Что я вам говорил, старина? — добавил Мегрэ, бросив взгляд на бланк. Вместо того чтобы продвигаться вперед, мы топчемся на месте. Послушайте:
«В три часа ночи Анри Галле был матери Сен-Фаржо зпт в шесть часов находится там оке тчк»
— Ну и что?
— Вы что, ничего не понимаете? Остается только господин Жакоб, только он мог в вас стрелять, но этот господин Жакоб пока столь же неосязаем для нас как мыльный пузырь.

656

Глава 8
Г-н Жакоб
— Подожди минутку, Аврора! Тебе нельзя показываться в таком состоянии.
А в ответ раздраженный голос:
— Я ничего не могу с собой поделать, Франсуаза. Я вспомнила, как он приходил неделю назад. И эту поездку.
Ты не понимаешь.
— Да, не понимаю. Не понимаю, как ты можешь оплакивать человека, который тебя ославил, лгал тебе всю жизнь и единственное хорошее, что он для тебя сделал, — это страховка.
— Замолчи!
— Мало того, он обрек тебя на почти нищенское существование, уверял, что зарабатывает всего две тысячи франков в месяц. А по страховке можно заключить, что зарабатывал он по крайней мере четыре и скрывал от тебя. Кто знает, может, он получал и больше? Мне, например, кажется, что он содержал две семьи — у него наверняка была любовница, а то и внебрачные дети.
— Ради бога, Франсуаза!..
Мегрэ сидел в маленькой гостиной дома в Сен-Фаржо, куда провела его служанка, не удосужившись плотно закрыть за собой дверь. А из столовой доносились два женских голоса: дверь из столовой, выходившая в тот же коридор, тоже была приоткрыта.
Мебель и все мелкие предметы снова стояли на своих местах, и, глядя на большой дубовый стол, комиссар не мог отделаться от мысли, что всего несколько дней назад на этом столе, покрытом черным сукном, стоял гроб и горели восковые свечи.
Было пасмурно и душно. Ночью прошла гроза, но небо снова заволокло тучами.
— Почему я должна молчать? Ты считаешь, что меня это не касается? Но ведь я — твоя сестра. Жак вот-вот должен получить крупный политический пост. Подумай, вдруг узнают, что его зять — мошенник?
— Тогда зачем ты сюда явилась? Ведь двадцать лет ты меня…
— Да, я тебя не видела, потому что не желала встречаться с ним. Когда ты решила выйти за него замуж, я не скрывала от тебя своего мнения. Жак тоже. Если носишь имя Авроры Прежан, если один твой зять управляет крупнейшим кожевенным заводом в Вогезах, а другой должен возглавить кабинет министров, не следует выходить замуж за какого-то Эмиля Галле. Одно имя чего стоит!.. Коммивояжер!.. Я не перестаю недоумевать, как только наш отец мог дать согласие на твой брак. Между нами говоря, я догадываюсь, почему… Отец последнее время только и думал, как бы, несмотря ни на что, сохранить свою газету. У Галле было немного денег. Вот и решили привлечь его к изданию «Солнца». Попробуй только возразить! Но ты — моя сестра, ты получила такое же, как я, воспитание и похожа на нашу мать. Как ты могла выбрать это ничтожество? Не смотри на меня так. Я хочу убедить тебя, что тебе некого оплакивать.
Разве ты была с ним счастлива? Скажи откровенно.
— Не знаю. Я уже ничего не знаю.
— Признайся, перед свадьбой ты рассчитывала на лучшую жизнь.
— Я всегда надеялась, что он постарается чего-то добиться. Я побуждала его к этому.
— Это все равно, что толкать лежачий камень. И потом ты смирилась. А ведь, наверное, ты боялась, что после его смерти тебя ждет нищета. Ведь если бы не страховка…
— Но ведь он об этом позаботился, — медленно проговорила г-жа Галле.
— Если бы он проворонил еще и это… Послушать тебя, можно подумать, что ты его любила.
— Тише, комиссар услышит. Я должна его принять.
— А что он из себя представляет? Я выйду к нему вместе с тобой. Ты в таком состоянии… Так будет лучше. Прошу тебя, Аврора, постарайся держаться бодрее. Чего доброго, комиссар вообразит, что ты была сообщницей, а теперь подавлена, потому что тебе страшно.
Мегрэ едва успел отпрянуть назад. Женщины вошли через соседнюю дверь. Правда, выглядели они иначе, чем он себе представлял, когда стал невольным свидетелем их разговора. Г-жа Галле держалась почти так же надменно, как и при первой встрече. Ее сестра, моложе ее на два-три года, крашеная блондинка с сильно нарумяненным лицом, выглядела более нервозной и самоуверенной.
— У вас есть новости, комиссар? — усталым голосом спросила вдова. — Прошу вас, садитесь. Знакомьтесь: моя сестра; она вчера приехала из Эпиналя.
— Ваш муж, насколько мне известно, кожевенник?
— Владелец кожевенных заводов, — сухо поправила его Франсуаза.
— Вы не присутствовали на похоронах, не правда ли?
Три дня назад в газетах было напечатано сообщение, что вдова господина Галле получает страховку в триста тысяч франков.
Мегрэ говорил медленно и, не скрывая любопытства, разглядывал все вокруг.
Он приехал в Сен-Фаржо без определенной цели, чтобы еще раз окунуться в эту атмосферу и составить себе окончательное представление о покойном.
Комиссар был бы не прочь встретиться с Анри Галле.
— Я хотел бы задать вам один вопрос, — обратился комиссар к г-же Галле. — Ваш муж, должно быть, знал, что брак с ним приведет вас к разрыву с семьей?
— Вы неправы, комиссар, — вмешалась Франсуаза. — Вначале мы его приняли. Мой муж даже неоднократно советовал ему подыскать другую должность, предлагал помочь. Мы стали избегать его только тогда, когда поняли, что он на всю жизнь останется ни на что не способным ничтожеством. Он позорил нашу семью.
— А вы, сударыня? — тихо спросил Мегрэ, повернувшись к вдове. — Вы убеждали его поменять профессию?
Упрекали его?
— Вам не кажется, что это слишком личный вопрос?
Это касается только меня.
Когда Мегрэ слышал через дверь разговор двух сестер, у него начало складываться впечатление, что горе сделало эту женщину более человечной, что она сбросила с себя гордыню, но, увы, она оказалась такой же, как при первом знакомстве.
— Ваш сын ладил с отцом?
Тут снова вмешалась сестра:
— Ну, Анри-то кое-чего добьется! Это настоящий Прежан, хотя внешне похож на отца. Правильно сделал, что сбежал отсюда, как только вырос. Сегодня, несмотря на то что ночью у него был приступ печени, он вышел на работу в банк.
Мегрэ разглядывал стол, пытаясь представить себе, где сидел в этой комнате Эмиль Галле, но не мог, наверное, потому, что обитатели виллы пользовались гостиной, только когда принимали гостей.
— Вы хотели мне что-то сообщить, комиссар?
— Нет. Я ухожу и прошу прощения, что побеспокоил вас. И все-таки я задам вам один вопрос: у вас есть фотографии мужа в его бытность в Индокитае? Ведь, кажется, он жил там до женитьбы?
— У меня нет ни одной фотографии того времени. Муж почти ничего не рассказывал об этом периоде своей жизни.
— Вы знаете, какое он получил образование?
— Он был очень образован. Помню, как они с отцом часами беседовали о римской литературе.
— Но вы не знаете, какой лицей он окончил?
— Знаю только, что он родился в Нанте.
— Благодарю вас. И еще раз прошу прощения.
Он взял шляпу и пятясь вышел в коридор, не понимая, почему всякий раз, когда он переступает порог дома Галле, у него возникает какое-то щемящее чувство.
— Надеюсь, мое имя не станет пищей для газетчиков, комиссар? — с вызовом произнесла вышедшая вслед за ним Франсуаза. — Вы, должно быть, знаете: мой муж — генеральный советник. Он пользуется большим авторитетом в правительственных кругах, а поскольку вы тоже чиновник…
У него не хватило духу возразить ей. Он только посмотрел куда-то поверх ее головы, вздохнул и попрощался.
Пересекая крохотный садик в сопровождении косоглазой служанки, Мегрэ задумчиво произнес:
— Бедняга Галле!
Мегрэ заглянул на набережную Орфевр забрать почту, но ничего касающегося дела Галле не обнаружил. На всякий случай он зашел к оружейнику, который должен был произвести экспертизу — осмотреть пулю, извлеченную из черепа покойного, а также две другие, предназначавшиеся Мерсу.
— Вы закончили?
— Да. Составил заключение. Все три пули, несомненно, выпущены из одного ствола. Пистолет точного боя, изготовленный, по всей видимости, на херстальских[2] заводах.
Мегрэ пожал руку оружейнику и в мрачном настроении остановил такси:
— Улица Клиньянкур.
— Какой дом?
— Остановитесь на любом углу.
По дороге он пытался отогнать навязчивое воспоминание о вилле в Сен-Фаржо, выбросить из головы преследовавший его разговор двух сестер и сосредоточиться только на самых существенных моментах дела.
Но едва он пытался сопоставить простейшие факты, перед ним возникал образ Франсуазы, жены генерального советника, — разумеется, она не преминула об этом упомянуть. Она примчалась в «Маргаритки», как только узнала, что на сестру свалилось богатство в триста тысяч франков.
«Он позорил нашу семью».
Сразу же после женитьбы Эмилю Галле принялись внушать, нет, просто вбивать в голову, что он должен быть достоин семьи Прежан, как другие зятья.
Представитель фирмы, изготовляющей подарки!
«И у него хватило мужества заключить страховку и платить в течение пяти лет! — восхитился Мегрэ, у которого противоречивый характер покойного вызывал одновременно симпатию и неприязнь. — Любил ли он свою жену, должно быть, не раз попрекавшую его унизительной должностью?»
Странная пара! Странная жизнь! В какую-то минуту Мегрэ уловил в г-же Галле искреннюю привязанность к мужу. Да, пока она не подозревала, что ее подслушивают.
Но как только она появилась перед комиссаром, она снова превратилась в неприятную, надменную мещанку, под стать своей сестре.
А каков Анри, который уже после первого причастия взирал на мир недружелюбно и недоверчиво! В свои двадцать пять лет он не хотел жениться на Элеоноре Бурсан из боязни, что она может лишиться ренты за первого мужа.
Ночью у него был приступ, но он все равно отправился на службу.
Начался дождь. Шофёр поставил машину у тротуара и поднял откидной верх.
Все три пули выпущены из одного пистолета. Отсюда можно заключить, что стрелял один и тот же человек. Но ведь ни Анри, ни Элеонора, ни Сент-Илэр стрелять в Мерса не могли!
— Какой-нибудь бродяга тем более. Бродяги не убивают, они грабят. Но ничего украдено не было.
Следствие застопорилось. Оно вертелось вокруг бледной и меланхолической личности покойного, вызывая у Мегрэ раздражение. С угрюмым видом комиссар вошел в первую попавшуюся привратницкую на улице Клиньянкур.
— Вы не знаете господина Жакоба?
— А чем он занимается?
— Не знаю. Во всяком случае, письма получает на это имя.
По-прежнему шел проливной дождь, но комиссар был даже рад этому: при такой погоде густонаселенная улица с тесными лавчонками и бедными домами больше соответствовала его настроению.
Конечно, хождение из дома в дом можно было поручить любому подчиненному, но Мегрэ, сам не зная почему, не хотел впутывать в это дело никого из сотрудников.
— Господин Жакоб?
— Таких здесь нет. Спросите в соседнем доме…
Сто раз он уже открывал двери или просовывал голову в застекленное окошко привратницких, расспросил по меньшей мере сто привратниц, прежде чем одна из них, крупная густоволосая женщина, презрительно посмотрев на него, бросила:
— Что вам нужно от месье Жакоба? Ведь вы из полиции, верно?
— Да, из уголовной. Он у себя?
— Как бы не так! Что ему делать дома в такое время.
— А где его найти?
— Как всегда, на углу улицы Клиньянкур и бульвара Рошешуар. Но вы-то по крайней мере не будете трепать ему нервы? Бедный старик никому ничего плохого не сделал.
Может, у него нет патента на торговлю?
— Он получает много писем?
Привратница нахмурила брови:
— Ах вот оно что! Я подозревала, что тут что-то нечисто.
Вы не хуже моего знаете, что он получал одно письмо раз в два-три месяца.
— Заказное?
— Нет, скорее даже не письмо, а бандероль.
— С банкнотами, не так ли?
— Ничего я не знаю, — отрезала она.
— Неправда, знаете. Вы прощупывали конверты, и вам тоже показалось, что внутри лежат деньги.
— А если и так?
— Где его комната?
— Вы хотите сказать, мансарда? На самом верху. Очень высоко, ему трудно каждый вечер взбираться туда на костылях.
— Его никогда никто не разыскивал?
— Года три назад. Господин с бородкой, похожий на кюре, только без сутаны. Я ему ответила то же, что и вам.
— В то время господин Жакоб уже получал письма?
— Получил одно, как раз перед этим.
— Этот человек был в визитке?
— Весь в черном, как кюре.
— У Жакоба бывают гости?
— Только дочь. Она работает горничной в меблированных комнатах на улице Лепик и скоро должна родить.
— А сам он чем занимается?
— Как! Вы не знаете? А еще полицейский! Да вы просто меня разыгрываете. Месье Жакоб? Да это самый старый продавец газет в нагнем квартале, старый-престарый, как Мафусаил из Библии.
Мегрэ остановился на углу улицы Клиньянкур и бульвара Рошешуар перед баром «На закате». В глубине террасы расположился продавец арахиса и жареного миндаля, зимой он, должно быть, торговал каштанами.
Со стороны улицы Клиньянкур на табурете сидел старичок и повторял хриплым голосом, терявшимся в утреннем шуме: «Энтран»… «Либерте»… «Пресс»… «Пари-Суар»… «Энтран».[3]
К лотку была прислонена пара костылей. Одна нога у старика была обута в ботинок, другая в стоптанную домашнюю туфлю.
Увидев торговца газетами, Мегрэ сразу понял, что Жакоб — это не имя, а прозвище: старик с длинной торчащей бородкой, разделенной посередине на два клинышка, с большим крючковатым носом походил на персонаж, изображаемый на глиняных трубках, в просторечии именуемых Жакоб.
Комиссар вспомнил несколько слов из письма, восстановленных Мерсом: двадцать тысяч… наличные… понедельник…
И, наклонившись к хромому, резко спросил:
— Получили последнее письмо?
Г-н Жакоб поднял голову и поморгал красноватыми веками.
— Кто вы? — спросил он наконец, протягивая «Энтрансижан» очередному покупателю и выбирая сдачу из самшитовой мисочки.
— Уголовная полиция! Давайте поговорим по-хорошему, иначе мне придется вас увести. Дело грязное.
— Ну и что дальше?
— У вас есть пишущая машинка?
Старик усмехнулся и выплюнул изжеванный окурок, их перед ним уже набралась целая груда.
— Не будем стараться перехитрить друг друга, — произнес он. — Вы прекрасно знаете, что это не я. Мне, конечно, следовало бы держаться в стороне. За такое вознаграждение!..
— Сколько?
— Она давала по сто су за письмо. Значит, дело скверное?
— За него можно угодить на скамью подсудимых.
— Не может быть! Значит, там и вправду были купюры в тысячу франков? Я и не сомневался: когда щупал конверты, они издавали приятный шелест. Пробовал смотреть на свет, но бумага была слишком плотная.
— Что вы с ними делали?
— Приносил сюда. Мне даже не нужно было никого предупреждать. Я точно знал, что около пяти подойдет дамочка, возьмет «Энтрансижан», положит сто су в мисочку, а конверт себе в сумку.
— Маленькая брюнетка?
— Наоборот, крупная блондинка. Волосы с рыжеватым отливом. Хорошо одета, черт возьми! Она выходила из метро…
— Когда она впервые попросила вас оказать ей эту услугу?
— Года три назад… Постойте. Моя дочь родила тогда первого ребенка и отвезла к кормилице в Вильнев-Сен-Жорж. Значит, чуть меньше трех лет назад. Было поздно. Я сложил товар и собирался взвалить его на спину. Она спросила, есть ли у меня постоянное жилье и не смогу ли я ей помочь. Знаете, здесь, на Монмартре, кого только не встретишь… Речь шла о том, что на мое имя будут приходить письма, я должен был по получении приносить их сюда днем.
— Это вы назначили цену в пять франков?
— Она. Я ей заметил, шутки ради, что такая услуга стоит дороже. При нынешних ценах, скажем, на красное вино…
Но тогда она пошла договариваться с торговцем арахисом.
С алжирцем! Они-то уж вообще работают за гроши. Я и согласился.
— Вы не знаете, где она живет?
Жакоб подмигнул.
— Хоть вы из полиции, вам придется хорошенько поломать голову, чтобы на нее выйти. Был тут уже один такой, тоже хотел узнать. Моя привратница вначале сказала ему только, что я здесь продаю газеты. Она мне его описала, и я решил, что это отец молодой дамы. Он стал крутиться здесь в те дни, когда приходило письмо, но со мной не заговаривал. Вон, посмотрите! Он прятался за тем лотком с фруктами. Потом мчался за ней вдогонку. Но ничего не добился.
Кончилось тем, что он подошел ко мне и предложил тысячу франков, если я назову ему адрес этой особы. Он не поверил, что я знаю не больше, чем он сам. Кажется, ему пришлось пересаживаться с одной линии метро на другую, потом с автобуса на автобус, и наконец она скрылась в доме, где был еще один выход. Этого человека шутником не назовешь. Я понял, что он ей вовсе не отец. Он еще дважды пытался ее поймать. Тогда я решил предупредить свою клиентку и надо полагать, ему пришлось как следует за ней побегать. А знаете, что я получил от нее вместо тысячи франков, обещанных мне этим человеком? Один луидор[4]. Да еще мне пришлось сделать вид, что у меня нет сдачи, а то мне досталось бы только десять франков. Дамочка удалилась, недовольно бурча себе под нос что-то в мой адрес. Я не расслышал, что именно. Тонкая штучка!
— Когда пришло последнее письмо?
— Добрых три месяца назад… Отойдите чуть в сторону, а то клиентам не видно газет… Это все, что вы хотели узнать? Согласитесь, я поступил порядочно и не пытался вас провести.
Мегрэ бросил двадцать франков в мисочку, слегка кивнул на прощание и с задумчивым видом зашагал прочь.
Подойдя к метро, он брезгливо поморщился при мысли об Элеоноре Бурсан, уносившей конверт с несколькими купюрами по тысяче франков и бросавшей старому Жакобу пять; потом она делала по десять пересадок в метро и с автобуса на автобус и вдобавок, прежде чем вернуться к себе, проскакивала через дом с двумя выходами. Какое все это могло иметь отношение к Эмилю Галле, который, сняв визитку, упорно взбирался на стену?
Растаяла последняя надежда Мегрэ — г-н Жакоб. А попросту говоря, г-н Жакоба вообще не существовало. Неужели вместо него остается парочка — Анри Галле и Элеонора Бурсан, которые открыли секрет отца и шантажировали его?
Но ведь Элеонора и Анри не убивали!
Сент-Илэр тоже не убивал, несмотря на явные противоречия в его рассказе, незапертые ворота и ключ, который он сам выбросил на крапивную дорогу, а потом, когда комиссар ему заявил, что обязательно распутает это дело, заставил садовника найти его.
И все-таки две пули были выпущены в Мерса, а Эмиля Галле, который, по словам свояченицы, позорил семью, убили.
В Сен-Фаржо утешились тем, что смерть его принесла семье триста тысяч франков.
Анри в то же утро снова приступил к продаже ценных бумаг в банке Совринос, а также, пустив в оборот свои накопленные сто тысяч франков, скупал различные акции, чтобы накопить пятьсот тысяч и переселиться в деревню с Элеонорой Бурсан.
Элеонора оставалась одинаково спокойной и когда в обмен на пять франков получала у продавца газет конверт, и когда следила в Сансере за каждым шагом Мегрэ, а потом невозмутимо, глядя ему прямо в глаза, рассказывала о своей жизни.
Ну, а Сент-Илэр играл в карты у нотариуса.
И только Эмиля Галле уже не было в живых. С продырявленным сердцем он был надежно упрятан в гроб, а пулю, которая снесла ему щеку, извлек во время вскрытия судебный врач, спешивший к своим гостям. И никто даже не побеспокоился закрыть глаза покойнику.
— Последняя аллея слева, возле могилы бывшего мэра, вон там, где памятник из розового мрамора, — объяснил пономарь, который одновременно присматривал за кладбищем.
Владельцу похоронного бюро в Корбейле пришлось поломать голову над таким заказом: «Очень простой строгий надгробный камень в хорошем вкусе, не слишком дорогой, но изысканный».
Мегрэ приходилось видеть и не такое. И, однако, он внушал себе, что крупная блондинка с рыжеватыми волосами — не обязательно Элеонора Бурсан и что, даже если она была клиенткой г-на Жакоба, это еще не доказывает, что Анри — ее сообщник.
Проще всего, показать старику ее фотографию.
Комиссар решил съездить на улицу Тюренн, уверенный, что найдет фотографию молодой женщины у нее в квартире.
— Мадам Бурсан нет дома, но месье Анри наверху, — сказала консьержка.
Темнело. Мегрэ с трудом поднимался по узкой лестнице, то и дело натыкаясь на стены. Без стука открыл указанную ему дверь.
Перед ним, склонившись над столом, Анри завязывал довольно увесистый пакет. Он вздрогнул, но, узнав комиссара, тут же постарался обрести хладнокровие.
Однако произнести он ничего не смог — наверное, до боли сжал зубы.
За неделю он страшно изменился: впали щеки, выступили скулы, а главное, лицо приобрело землистый оттенок.
— Говорят, прошлой ночью у вас был сильный приступ печени, — произнес Мегрэ с невольной жестокостью. — Отойдите!
Пакет имел форму пишущей машинки. Комиссар сорвал серую оберточную бумагу, нашел чистый листок и напечатал первые пришедшие на ум слова. Затем он спрятал листок в бумажник.
На мгновение стук машинки нарушил тишину квартиры, где стояла покрытая чехлами мебель, а окна на время отпуска закрыли газетами.
Анри, облокотившись о комод, смотрел в пол. Нервы у него были настолько напряжены, что на него было больно смотреть.
А Мегрэ, грузный, неумолимый, продолжал свою работу, выдвигал ящики, рассматривал их содержимое. Наконец он нашел фотографию Элеоноры.
И уже собираясь уходить, сдвинув шляпу на затылок, он с фотографией в руке на минуту остановился перед молодым человеком и смерил его взглядом с ног до головы.
— Вы ничего не хотите мне сказать?
Анри сначала проглотил слюну, потом выдавил:
— Ничего.
Мегрэ постарался попасть на улицу Клиньянкур, где торговал газетами Жакоб, не раньше чем через час.
Может быть, он хотел получить еще одно доказательство? Не успел он подойти к лотку газетчика, как заметил длинное невыразительное лицо Анри Галле в окне какого-то бистро.
Через минуту Жакоб подтвердил:
— Да, она. Вылитая!
Мегрэ молча удалился, бросив яростный взгляд в сторону бистро. Он мог бы войти туда и положить руку на плечо Анри, что наверняка повлекло бы за собой очередной приступ печени.
Неважно, что не они убили его.
Через полчаса он уже шел по коридорам префектуры, ни с кем не здороваясь, и на столе в своем кабинете нашел письмо из Невера, посланное ему местным инспектором по косвенным налогам.

657

Глава 9
Свадьба ради смеха

«Если вы потрудитесь пройти незамеченным ко мне домой, Нееер, улица Крез, 17, я сообщу вам весьма ценные для вас сведения об Эмиле Галле».
Мегрэ находился в доме на улице Крез. Перед ним в гостиной, выдержанной в черно-красных тонах, сидел инспектор по косвенным налогам, который с заговорщическим видом сам проводил его сюда.
— Служанку я отослал. Согласитесь, так спокойнее. А для тех, кто мог видеть, как вы сюда входили, вы — мой двоюродный брат из Бокэра.
Мегрэ казалось, что при каждом слове инспектор ему подмигивает. Во всяком случае, вместо того чтобы закрыть один глаз, он закрывал оба и притом очень быстро, словно у него был нервный тик.
— Вы тоже служили в колониях? Нет? А я было подумал… Жаль, тогда бы вы лучше поняли.
Веки его беспрестанно поднимались и опускались, тон становился все более доверительным, а выражение лица — хитрым и испуганным одновременно.
— Я провел десять лет в Индокитае в те времена, когда в Сайгоне еще не было Больших бульваров, на манер парижских. Там-то я и познакомился с Галле. А навел меня на эту мысль удар ножом. Сейчас вы все поймете. Держу пари, вы ничего не обнаружили. Да и не обнаружите: разобраться в такой истории может лишь тот, кто жил в колониях. К тому же, он еще присутствовал при этом…
Мегрэ уже определил для себя характер инспектора. Он знал, что, общаясь с подобного рода людьми, нужно набраться терпения, ни в коем случае не прерывать их, одобрительно кивать головой, поскольку это единственный способ выиграть время.
— Отъявленный мошенник был этот Галле! Он служил кем-то вроде помощника нотариуса, а тот впоследствии сделал неплохую карьеру — стал сенатором. Галле был заядлый спортсмен, задумал даже организовать футбольную команду. Буквально силой заставлял всех нас играть; правда, другой команды, с которой можно было бы сыграть, так и не нашлось. Одним словом… Еще больше, чем футбол, он любил женщин. Ну, а в колонии возможностей для этого — хоть отбавляй. Веселый малый! Каких только шуток он не откалывал! Простите…
Он крадучись подошел к двери и резко распахнул ее, желая убедиться, что их никто не подслушивает.
— Так вот, однажды он переборщил, а я — теперь мне даже стыдно в этом признаться — сыграл роль сообщника.
Честно говоря, делал я это нехотя. Один плантатор привез две-три сотни рабочих-малайцев, среди них женщин и детей. Была там одна малютка, словно выточенная из янтаря.
Забыл, правда, как ее звали. Зато помню, что читал тогда роман Стивенсона о туземцах тихоокеанских островов и рассказывал об этой книге Галле. Там речь идет об одном белом. Чтобы овладеть пугливой островитянкой, он устроил шуточную свадьбу. И что вы думаете? Мой Эмиль загорелся. В то время малайцы еще не умели читать, особенно бедняги, которых привозили словно скот. И вот Галле явился к отцу этой малютки делать предложение. Он нарядил всю семью в нелепые одежды, организовал целый кортеж и в таком сопровождении направился в облюбованную нами хижину. Наш приятель, игравший роль мэра, теперь уже умер. Но можно отыскать других, принимавших участие в этом представлении. Галле ведь слыл отъявленным шутником!.. Чтобы разыграть настоящую комедию, он пошел бы на все. От речей, которые там произносились, можно было лопнуть со смеху, а свидетельство о браке, врученное этой девчонке, было надувательством от первой до последней строчки. Сплошной обман, издевательство над ее семьей, над свидетелями и вообще…
Налоговый инспектор с минуту помолчал, чтобы придать своему лицу выражение значительности.
— Так вот, — заключил он, — Галле жил с ней, как с женой, три или четыре месяца. Потом вернулся во Францию, конечно, бросив свою так называемую жену. Мы тогда были молоды, беспечны, иначе не стали бы так веселиться: малайцы не прощают обид. Вы их не знаете, комиссар. Малютка долго ждала возвращения мужа. Не знаю, что с ней случилось потом, но несколько лет спустя я встретил ее, постаревшую, в одном из кварталов Сайгона, пользующихся дурной славой. Когда я прочитал о смерти Галле в неверской газете… Учтите, я не видел его уже двадцать пять лет!
И даже ничего о нем не слышал. Но этот удар ножом — теперь вы поняли? Это месть! Ради мести малайцы способны объехать весь свет. И все они владеют кинжалом. Предположим, это мог сделать брат или даже сын малютки. Уже более цивилизованный, чем она. Сначала он воспользовался пистолетом, потому что так удобнее. Потом инстинкт взял верх…
Мегрэ рассеянно слушал эту болтовню, прерывать собеседника было бесполезно. При расследовании любого преступления обязательно найдется сотня свидетелей такого типа. Если на этот раз объявился всего один, то лишь потому, что парижские газеты отвели этой драме всего несколько строк.
— Вам понятно, комиссар? Сами бы вы не догадались, верно? А я решил попросить вас приехать сюда тайком, потому что если убийца узнает, что я с вами говорил…
— Вы сказали, что Галле играл в футбол?
— Фанатик футбола! И разбитной малый. Трудно встретить более остроумного собеседника. Он мог рассказывать анекдоты целый вечер, никому не давал вставить слово.
— Почему он уехал из Индокитая?
— Он говорил, что у него свои планы, что он появился на свет не для жалкого существования на ренту меньше ста тысяч франков. Это было еще до войны. Сто тысяч франков ренты, подумать только! Над ним все смеялись, но он оставался невозмутим как папа римский. «Посмотрим, посмотрим», — усмехался он. Свои сто тысяч он так и не получил, правда? Я уехал из Азии, потому что меня доконала лихорадка. У меня до сих пор бывают приступы. Хотите выпить, комиссар? Я сам вам налью. Служанку я отпустил до утра.
Нет! У Мегрэ не хватило духу ни выпить, ни выслушивать все новые истории о мстительных малайцах, которые рассказывал ему инспектор, не переставая подмигивать.
Он едва смог выжать из себя вежливую улыбку и поблагодарить хозяина.
Через два часа комиссар выходил из поезда в Траси-Сансер, где уже бывал не раз. По дороге к гостинице «Луара» он принялся размышлять вслух:
— Допустим, сегодня суббота, двадцать пятое июня.
Я — Эмиль Галле. Удушливая жара. У меня ноет печень. В кармане лежит письмо от г-на Жакоба, где он угрожает донести на меня в полицию, если в понедельник я не пошлю ему двадцать тысяч франков наличными. От легитимистов никогда не получить двадцати тысяч за одну поездку. В лучшем случае от двухсот до шестисот. Редко — тысячу. В гостинице «Луара» я прошу комнату с окнами во двор. Почему во двор? Может быть, я боюсь, что меня хотят убить? Но кто?
Он шел медленно, опустив голову, стараясь представить себя на месте покойного.
Ведь, в сущности, я не знаю, кто такой г-н Жакоб. Вот уже три года, как он шантажирует меня, а я три года ему плачу. Я расспрашивал продавца газет на углу улицы Клиньянкур. Шел следом за молодой блондинкой, ускользнувшей от меня через дом с проходным двором. Подозревать Анри немыслимо.
Галле не знал, есть ли у сына какая-то женщина. Не знал о том, что Анри уже скопил сто тысяч франков, а всего ему нужно пятьсот тысяч, чтобы поселиться в деревне. Г-н Жакоб оставался для него зловещей фигурой, притаившейся за спиной старого торговца.
Мегрэ взмахнул рукой, как учитель, который стирает задачу, написанную на классной доске.
Он предпочел бы забыть все собранные сведения и снова начать следствие: от начала и до конца.
«Эмиль Галле был веселым малым. Буквально силой заставлял всех нас играть в футбол».
Мегрэ прошел мимо гостиницы, не зайдя в нее, и позвонил у главных ворот поместья Сент-Илэра. Комиссар не поздоровался со стоящим на пороге «Луары» Тардивоном, и тот проводил его неодобрительным взглядом.
Комиссару пришлось довольно долго ждать. Наконец лакей открыл ему ворота, и Мегрэ с ходу спросил:
— Вы давно служите в этом доме?
— Уже год… Но… Вы хотите видеть месье Сент-Илэра?
Сент-Илэр тут же появился в окне первого этажа и дружески помахал комиссару.
— Что, снова ключ? Ведь мы же нашли его в конце концов. Зайдете на минутку? Как продвигается следствие?
— Давно у вас работает садовник?
— Года три-четыре. Вы не зайдете?
Владелец замка был поражен, как изменился Мегрэ: черты его стали более резкими, брови нахмурены, а во взгляде читалась даже какая-то затаенная злость.
— Я сейчас велю принести бутылку и…
— А куда делся старый садовник?
— Он купил бистро в километре отсюда на дороге в Сент-Тибо. Старый плут прилично поживился за мой счет, а потом завел собственное дело.
— Спасибо.
— Вы уходите?
— Я еще вернусь.
Он сказал это словно машинально и, погруженный в свои мысли, вышел через калитку в сторону шоссе.
«Ему срочно нужно было раздобыть двадцать тысяч. Он даже не стал пробовать собрать такую сумму у своих постоянных жертв, владельцев замков в этой округе. Он пришел только к Сент-Илэру. Причем два раза в один и тот же день.
А потом влез на стену…»
Мегрэ чертыхнулся и продолжал рассуждать:
«Но в таком случае, зачем ему потребовалась комната, выходящая во двор! Если бы он ее получил, то не смог бы залезть на стену».
Бистро бывшего садовника находилось неподалеку от шлюза на канале, отходящем от Луары, и там собиралось много речников.
— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос… Полиция. По поводу преступления в Сансере. Вы не помните, заходил ли в свое время Эмиль Галле к вашему бывшему хозяину?
— Вы говорите о месье Клемане?.. Так его называли. Да, я его там видел.
— Часто?
— Трудно сказать. Примерно раз в полгода… Но и этого хватало, чтобы недели на две испортить нашему павиану настроение.
— А давно начались эти визиты?
— Не меньше чем десять лет назад. А может, и все пятнадцать… Позвольте предложить вам рюмочку?
— Благодарю. Они никогда не ссорились?
— Каждый раз! Однажды я даже видел, как они подрались, словно грузчики.
«И все-таки убил его не Сент-Илэр, — рассуждал Мегрэ на обратном пути в гостиницу. — Во-первых, он не мог дважды стрелять в Мерса, потому что в это время играл в карты у нотариуса. Во-вторых, в ночь, когда было совершено преступление, ему незачем было идти через ворота».
Возле церкви Мегрэ увидел Элеонору, но отвернулся: ему не хотелось подходить к ней. Ему вообще не хотелось ни с кем разговаривать, а с ней и подавно.
За его спиной раздались торопливые шаги. Элеонора догоняла его. На ней было серое платье, волосы тщательно уложены.
— Простите, комиссар…
Он резко обернулся и посмотрел на нее взглядом, полным такой ярости, что на мгновение у нее захватило дух.
— Что вам угодно?
— Я только хотела узнать…
— Ровно ничего! Я ровно ничего не знаю.
И он отошел, не простившись, заложив руки за спину.
Предположим, что комната с окнами во двор была бы свободна. Убили бы Галле в этом случае или нет?
Мальчишка, игравший в мяч, неловко растянулся у его ног. Мегрэ поднял ребенка и поставил на ноги, даже не взглянув на него.
Как бы то ни было, Галле не имел эти двадцать тысяч франков. Он не мог достать их к понедельнику. Но если бы он остановился в номере окнами во двор, он не был бы убит.
Мегрэ вытер пот со лба, хотя стало немного прохладнее, чем на прошлой неделе. Комиссара не покидало странное ощущение, словно он стоит в двух шагах от цели и все-таки не может ее достичь.
Данных у него было достаточно: история со стеной, два выстрела неделю спустя после первого, мишенью для которых послужил Мерс, дело Жакоба, визиты Галле к Сент-Илэру пятнадцать лет назад, потерянный и предусмотрительно найденный садовником ключ, вопрос о выборе комнаты, смертельный удар ножом, последовавший за выстрелом, наконец, футбол и шуточная свадьба.
Страсть Галле к спорту, его забавные анекдоты и любовные похождения — вот все, что он смог почерпнуть из бессвязного рассказа инспектора.
«Веселый малый! Форменный ловелас!»
— Будете ужинать на террасе, комиссар? — спросил Тардивон.
Мегрэ не заметил, как оказался в гостинице.
— Все равно.
— Ну что? Как следствие?
— Будем считать, что оно закончено.
— А убийца?
Но комиссар только пожал плечами и, миновав коридоры, где пахло кухней, зашел в комнату. Там по-прежнему лежали его папки: на столе, на камине, на полу. К одежде, изображавшей убитого, никто не прикасался.
Мегрэ наклонился, вытащил нож, воткнутый в пол, и стал вертеть его в руках, расхаживая по комнате.
Серое небо заволокло тучами. Собиралась гроза, и белая стена напротив еще ярче выделялась на этом сумрачном фоне.
Комиссар ходил от окна к двери, от двери к окну, бросая порой взгляд на фотографию, стоящую на камине.
— Зайдите на минуту, — вдруг произнес он, снова подходя к окну.
Листва над стеной зашевелилась, и Мегрэ увидел неумело спрятавшегося там Сент-Илэра.
Хозяин замка сперва собирался улизнуть, но потом передумал и с тревогой спросил, стараясь обратить свои слова в шутку:
— Мне прыгать?
— Пройдите лучше через ворота, так проще.
Ключ лежал на столе, и Мегрэ небрежным жестом бросил его через стену. Он услышал, как звякнул ключ, упав в траву среди лежавшего там мусора, потом раздался звук передвигаемой бочки и снова шорох листвы и ветвей.
Наверное, рука Сент-Илэра дрожала — он долго не мог попасть ключом в скважину, потом заскрипели ворота.
Однако когда владелец Маленького замка подошел к окну, он обрел былую самоуверенность и даже пошутил:
— От вашего орлиного взора никуда не скрыться. Меня настолько интригует это дело, что, увидев, как вы вернулись, я решил последить за вами, узнать подробности, а потом, когда снова свидимся, разыграть вас. Мне войти через главный вход?
— Не стоит. Залезайте через окно.
Сент-Илэр ловко проделал это и заметил, оглядевшись:
— Забавно. Эта обстановка, в которой вы воссоздаете события. Одежда… Вы сами устроили такую мизансцену?
Мегрэ нарочито медленно набивал трубку, раз десять уминая каждую щепотку табака указательным пальцем.
— У вас найдутся спички?
— Зажигалка. Я не пользуюсь спичками.
Комиссар заметил в камине среди золы три обгоревших кусочка зеленоватого дерева.
— Так я и думал, — сказал он, но неясно было, к чему относился этот одобрительный возглас.
— Вы хотите меня о чем-то спросить? — поинтересовался Сент-Илэр.
— Еще не знаю… Коль скоро я вас заметил… А так как я совершенно запутался в этом деле, то решил, что умный человек сможет мне что-нибудь подсказать.
Он уселся на край стола и поднес трубку к зажигалке, которую держал его собеседник.
— Смотрите-ка, да вы левша.
— Я? Но… Да нет, это случайно. Не могу даже объяснить, почему я взял зажигалку левой рукой.
— Закройте, пожалуйста, окно. Это будет очень любезно с вашей стороны.
Мегрэ не сводил с него глаз и заметил, что Сент-Илэр на мгновение замешкался и с явным трудом повернул правой рукой оконную задвижку.

658

Глава 10
Сотрудник

— Откройте окно!
— Но вы же сами только что просили…
И Тибюрс де Сент-Илэр улыбнулся, словно хотел сказать: «Ну что ж, я в вашем распоряжении. Не понимаю, однако».
Но Мегрэ не улыбался. Вглядевшись внимательнее, можно было заметить на его лице выражение скуки.
Жесты у него были резкие, тон — ворчливый. Он нервно расхаживал по комнате, без надобности переставлял с места на место попавшиеся под руку предметы.
— Коль скоро вас так увлекает следствие, беру вас в сотрудники. А это означает, что я не стану с вами церемониться и буду обращаться, как с одним из своих инспекторов. Итак, позовите хозяина.
Сент-Илэр послушно открыл дверь и крикнул:
— Тардивон! Эй, Тардивон!
Когда хозяин гостиницы вошел в комнату, Мегрэ сидел на подоконнике, устремив взгляд в пол.
— Один вопрос, господин Тардивон. Галле был левшой?
Попытайтесь вспомнить.
— Я не обращал внимания. Правда… А разве левша обычно подает левую руку?
— Разумеется.
— Тогда он не был левшой. Я заметил бы: клиенты часто подают мне руку, здороваясь или прощаясь.
— Может быть, вы спросите у служанок? Вдруг они обратили внимание…
Когда Тардивон вышел, Сент-Илэр спросил:
— Почему вы придаете этому такое значение?
Но комиссар, не ответив, выглянул в коридор и крикнул вслед хозяину гостиницы:
— Заодно вызовите к телефону господина Падайана, инспектора по косвенным налогам в Невере.
Он вернулся в комнату и, не глядя на Сент-Илэра, какое-то время топтался вокруг разложенной на полу одежды.
— А теперь за работу! Так… Допустим, Эмиль Галле не был левшой. Сейчас посмотрим, может ли нам пригодиться эта деталь. Или лучше… Вот, возьмите нож. Этим ножом действовал убийца… Нет! Дайте его мне, ведь вы опять берете левой рукой. Допустим, на меня напали и я должен защищаться… А я левша, не забудьте. Само собой разумеется, я держу нож левой рукой. Подойдите сюда. Я нападаю на вас. Вы сильнее меня. Хватаете меня за запястье… Хватайте! Хорошо!
Конечно, вы будете держать руку, в которой зажато оружие. Довольно… Теперь взгляните на этот снимок. Его сделали сотрудники отдела идентификации. У Эмиля Галле синяки именно на левом запястье. Что такое, Тардивон?
Уже дали Невер? Нет?.. Служанки подтверждают, что Галле не был левшой? Спасибо, можете идти. Строго между нами, господин Сент-Илэр. Как вы можете объяснить этот факт?
Галле не был левшой, а все-таки держал оружие в левой руке? Осмотр места происшествия доказывает: в правой у него ничего не было. Тут напрашивается только один вывод.
Смотрите. Я хочу вонзить клинок себе в сердце. Что я делаю? Внимательно следите за моими движениями — я беру рукоятку левой рукой. Эта рука должна мне помочь направить нож в нужную точку. Правая рука у меня сильнее. Я пользуюсь ею, чтобы сдавить левую. Смотрите, вот это движение. Я держу свое левое запястье пальцами правой руки.
Сжимаю его очень сильно, я возбужден, меня мучит нестерпимая боль. Таким образом, синяки остаются от моего собственного прикосновения.
Он небрежно бросил нож на стол.
— Разумеется, если согласиться, что события происходили именно таким образом, получается, что Галле покончил с собой. Но, как бы то ни было, самому размахивать револьвером на расстоянии семи метров от своего лица невозможно, не так ли? Вперед марш, как говорят в армии, поищем что-нибудь другое.
У Сент-Илэра не сходила с губ легкая усмешка, он не сводил глаз с Мегрэ, а тот без устали расхаживал взад и вперед, делая пятьдесят бесполезных движений на одно полезное, брал розовую папку, открывал и тут же закрывал ее, клал сверху зеленую папку или вдруг передвигал туфли покойного.
— Пойдемте со мной. Да, через окно. Вот мы и на крапивной дороге. Представим себе, что сейчас субботний вечер, темно, слышен шум ярмарки и выстрелы в тире. Вдали мелькают огни карусели. Эмиль Галле, скинув визитку, лезет на стену, а это не так-то просто для человека в его возрасте и с его здоровьем. Следуйте за мной.
Он увлек владельца замка к воротам, открыл их и снова запер.
— Дайте-ка мне ключ. Эти ворота были заперты, а ключ находился на обычном месте, в расщелине между камнями.
Мне это сказал ваш садовник Мы заходим к вам. Не забывайте, что темно. Мы с вами только стараемся разгадать смысл некоторых деталей или, скорее, пытаемся связать некоторые противоречивые факты. Пройдем сюда. Допустим, в парке находится человек, которого тревожит поведение Эмиля Галле. Такие люди не могут не существовать.
Галле — мошенник. Бог знает, что еще было у него на совести.
Итак, по эту сторону стены находится какой-то человек, как вы или я, он заметил, что Галле вечером очень нервничал, и знает, что положение последнего безвыходно. Этот человек, которого мы обозначим буквой «икс», как в алгебре, ходит взад и вперед вдоль стены и вдруг видит наверху силуэт Галле. Скажите, из вашей виллы видна эта часть ограды?
— Нет. Не могу понять, куда вы клоните.
— Никуда не клоню. Мы ведем следствие и, если потребуется, еще сто раз изменим версию. Например, вот я уже сейчас ее меняю. «Икс» не прогуливается. Он увидел пустые бочки и, вместо того чтобы влезать на стену и узнать, что делается по другую сторону, подтащил одну из бочек, забрался на нее. Как раз в эту минуту на фоне неба вырисовывается силуэт Эмиля Галле. Мужчины не разговаривают: если бы им нужно было что-то сказать друг другу, они подошли бы поближе. А так, на расстоянии десяти метров, им пришлось бы почти кричать. Но люди, которые встречаются при таких необычных обстоятельствах — один взгромоздился на бочку, другой стоит на стене, — не очень-то хотят привлекать к себе внимание. Впрочем, «икс» находится в тени. Эмиль Галле его не видит, спускается со своего насеста, заходит к себе и… Вот здесь уже становится труднее. Если только предположить, что «икс» выстрелил.
— Что вы хотите сказать?
Мегрэ, уже успевший взобраться на бочку, тяжело спустился с нее.
— Дайте мне прикурить. Хорошо! Еще раз вашу левую руку… Сейчас мы, не задумываясь над тем, кто стрелял, пройдем по дороге, где ходил наш «икс». Пойдемте… Он берет ключ в расщелине, отпирает ворота. Перед тем, однако, он где-то раздобыл перчатки. Нужно будет спросить у вашей кухарки, пользуется ли она такими для чистки овощей и не пропали ли они? Она кокетлива?
— Не понимаю, к чему все это…
Вдалеке послышался раскат грома, но не упало ни капли дождя.
— Пойдем дальше. Ворота теперь открыты. «Икс» приближается к окну и видит труп. Эмиль Галле мертв. За выстрелом немедленно последовал удар ножом. Так утверждают врачи, на это указывают следы крови. Однако мы с вами уже доказали, что удар ножом мог нанести себе сам Галле. В камине обнаружили еще теплый пепел от бумаг. Там же мы нашли и спички Галле. Однако наш «икс» шарит в чемодане, вероятно, осматривает бумажник, а потом снова аккуратно кладет его обратно в карман и уходит, забыв закрыть ворота и положить на место ключ.
— Но ведь ключ нашли в траве.
Хотя Мегрэ и не глядел на собеседника, он почувствовал, что у того ухудшилось настроение.
— Подождите, это еще не все. Мне кажется, я никогда не сталкивался с таким сложным и одновременно простым делом. Мы ведь знаем, что человек, которого именовали господином Клеманом, — мошенник. И вот теперь мы видим, что он сам уничтожил все следы мошенничества, словно готовился к важному, даже решающему событию. Пройдем сюда. Вот двор гостиницы, а там, налево, комната, которую попросил днем Эмиль Галле, но ему не смогли ее предоставить, так как она была занята. Однако к вечеру его положение осталось прежним. Во что бы то ни стало ему нужно раздобыть двадцать тысяч франков к понедельнику, иначе люди, которые его шантажируют, заявят в полицию. Допустим, он получил бы эту комнату. Тогда он не смог бы выйти на крапивную дорогу и влезть на стену. Значит, для него не так уж важно было попасть на эту стену. Или, если предпочитаете, для него важнее было что-то другое, находившееся во дворе. Что же мы видим на этом дворе? Колодец.
Быть может, вы мне скажете, что он хотел в него броситься.
Но я вам на это отвечу, что он мог, выйдя из своей комнаты, пройти по коридору, выйти во двор и утопиться. Нет, ему нужно, чтобы были и колодец, и комната… В чем дело, господин Тардивон?
— Невер на проводе.
— Инспектор?
— Он самый.
— Пойдемте, господин де Сент-Илэр. Поскольку вы вызвались мне помогать, справедливо будет посвящать вас во все детали следствия. Возьмите вторую трубку и слушайте…
Алло!.. У телефона комиссар Мегрэ… Не волнуйтесь, я хочу только задать вам один вопрос. Ваш друг Галле был левшой?.. Вы уверены?.. И руки, и ноги? Выступал крайним левым в футбольной команде?.. Это точно? Нет, больше ничего… Спасибо. Нет, простите, еще один вопрос. Он знал латынь?.. Почему вы смеетесь? Лодырь?.. Даже до такой степени? Забавно… Скажите, а вы видели фотографию убитого?.. Нет?.. Разумеется, он изменился с тех пор, как вы встречались в Сайгоне… Единственная фотография, которой я располагаю, была сделана, когда он уже сидел на диете… Не исключена возможность, что на днях я познакомлю вас с одним человеком, очень на него похожим… Благодарю… Да.
Мегрэ повесил трубку, некстати рассмеялся и, вздохнув, заметил:
— Видите, как можно понапрасну тратить силы. Все, о чем мы говорили до сих пор, строилось на предположении, что наш Галле не был левшой: будь он левшой, он мог бы направить нож против убийцы. Вот как не надо доверять словам хозяина гостиницы и служанок.
Тардивон услышал эти слова, и на его лице появилось ледяное выражение.
— Обед подан, — произнес он.
— Одну минуту, нужно закончить. Я не могу злоупотреблять терпением господина де Сент-Илэра. Давайте вернемся, как говорят, на место преступления.
Очутившись в номере Галле, Мегрэ внезапно спросил:
— Вот вы видели Эмиля Галле живым? Вероятно, вас рассмешит то, что я вам скажу… Да, можете зажечь лампу. В такую пасмурную погоду темнеет на час раньше, чем обычно. Так вот, я, ни разу не видевший его живым, все время пытаюсь представить себе, каким он был на самом деле.
Для этого я и отправился подышать тем же воздухом, что и он, потолкаться среди людей, с которыми он жил бок о бок.
Взгляните на эту фотографию. Бьюсь об заклад, вы воскликнете, как и я: «Бедняга!», особенно если узнаете, что врач предрек ему всего три года жизни. Никуда не годная печень.
Больное сердце, готовое остановиться от малейшего потрясения. Мне хотелось проследить течение жизни этого человека не только в пространстве, но и во времени. Но начать я мог, увы, лишь с момента его женитьбы, потому что о предшествующем периоде жизни он рассказывал весьма скупо, даже собственной жене. Она знала только, что родился он в Нанте и много лет провел в Индокитае. Но не привез оттуда ни единой фотографии, ни одного сувенира. И ни словом не обмолвился об этих годах.
Галле — мелкий коммивояжер — располагал состоянием в тридцать тысяч франков. К тридцати годам он уже превратился в потрепанного жизнью, неловкого, угрюмого человека. Он встретил Аврору Прежан и поставил себе целью жениться на ней. Однако у Прежанов свои претензии. Отец на мели, у него нет средств, чтобы продолжить издание газеты. Но ведь до этого он служил личным секретарем у претендента на престол. Он переписывается с князьями и герцогами. Его младшая дочь замужем за владельцем кожевенного завода. В этом окружении наш Галле выглядит мелкой сошкой, и его принимают в семью только потому, что он соглашается вложить свой скромный капитал в издание «Солнца». Правда, относятся к нему пренебрежительно. Для Прежанов брак Авроры — мезальянс: ее муж продает мельхиоровые столовые приборы, подарки для бедных. Ему внушают, что он должен добиваться высокого положения. Он сопротивляется. Понимает, что не создан для блестящей карьеры. Печень у него уже в то время пошаливает. Он мечтает спокойно жить где-нибудь с женой, которую нежно любит. Однако жена тоже требует от него большего: сестры имеют наглость третировать ее как бедную родственницу, попрекают этим браком. Отец умирает.
Газета «Солнце» терпит полный крах. Эмиль Галле по-прежнему продает жалкие безделушки для подарков нормандским крестьянам. А утешение находит в рыбной ловле, изобретает усовершенствованные снасти, чинит будильники. Анри унаследовал от отца внешность и больную печень, но честолюбием он в Прежанов. И вот в один прекрасный День Эмиль Галле решает что-то предпринять. У него остались архивы «Солнца». Он видит, что многие готовы вносить довольно значительные суммы, если речь заходит о пожертвованиях в легитимистских целях. Он решает попробовать. Никому ничего не говорит. Вероятно, вначале совмещает свою деятельность коммивояжера с пока еще робкими попытками добывать деньги обманным путем.
Здесь он преуспевает больше, чем в фирме. Вскоре ему даже удается купить земельный участок в Сен-Фаржо, и он строит там виллу.
В своей новой деятельности он аккуратен и пунктуален.
Он очень боится, что семья что-то заподозрит, и потому продолжает оставаться для жены и сына представителем фирмы «Ньель» в Нормандии. Богатства новое поприще не приносит. Легитимистов осталось не так уж много. Большинство из них скуповаты. Но в конечном счете это все-таки какой-то постоянный доход. Наверное, Галле был бы даже доволен, если бы дома его все время не попрекали тем, что он неудачник. Он очень любит жену, несмотря на все ее недостатки. Любит и сына.
Проходят годы. Болезнь печени усиливается. Галле мучают приступы. Он думает о близкой смерти. И вот он заключает страховой договор на очень крупную сумму, чтобы обеспечить своим близким безбедное существование после его кончины. Он не щадит себя. Господин Клеман теперь чаще приезжает в провинциальные поместья, где настойчиво требует денег у богатых вдов и старорежимных дворян…
Вы меня слушаете? Вот уже три года он получает письма от господина Жакоба. Тот в курсе всех его махинаций и каждые два месяца неуклонно требует плату за молчание.
Что остается Галле? Он — позор семьи, пария. До него снисходят, посылая ему на Новый год визитную карточку.
Его высокопоставленные родственники продвигаются по службе, а с ним избегают встречаться. В субботу двадцать пятого июня он находится здесь. В кармане у него письмо от Жакоба; тот требует к понедельнику двадцать тысяч франков.
Сейчас я шел от вокзала к гостинице, пытаясь представить себя на его месте. Само собой разумеется, за один день двадцать тысяч франков не достанешь, даже если стучаться в двери легитимистов под самыми хитроумными предлогами. После второй встречи с вами он просит комнату окнами во двор. Надеялся ли он вытянуть у вас эти двадцать тысяч? Во всяком случае, к вечеру эти надежды улетучиваются. Итак, скажите мне, что он собирался делать в комнате, которую не получил, и зачем он влез на стену?
Мегрэ не поднял глаз на собеседника, а у того дрожали губы.
— Все это весьма занимательно. Но что касается меня…
Я не понимаю…
— Кстати, сколько вам было лет, когда умер ваш отец?
— Двенадцать.
— А мать была тогда жива?
— Умерла вскоре после моего рождения. Но интересно, к чему вы…
— Вы воспитывались у родственников?
— У меня не было родственников. Я — последний из рода Сент-Илэров. Перед смертью у отца оставалось ровно столько, сколько нужно заплатить за мое обучение в одном из коллежей Буржа. Если бы не неожиданное наследство от родственника, о котором все давно забыли…
— И который, как я полагаю, жил в Индокитае?
— Да, там. Дальний родственник. Он даже носил другую фамилию. Некий Дюранти де ля Рош.
— Сколько вам было лет, когда вы получили наследство?
— Двадцать восемь.
— Иначе говоря, с восемнадцати до двадцати восьми…
— Да, я очень нуждался. Но я не стыжусь этого, напротив! Однако уже поздно, комиссар. Думаю, лучше бы нам…
— Минутку! Я еще не пояснил, что можно сделать из комбинации: комната-колодец. У вас нет при себе револьвера? Неважно. У меня есть свой. Здесь где-нибудь должна быть веревка. Хорошо. Следите за мной. Я обвязываю веревкой револьвер. Допустим, длина ее метров шесть-семь, а то и больше, это не имеет значения. Поищите-ка на дороге камень побольше.
Сент-Илэр поспешно повиновался и принес камень.
— Левая рука, — заметил Мегрэ. — Итак, к другому концу веревки я привязываю камень. Можно проделать это в комнате, представив себе, что подоконник — сруб колодца.
Я опускаю камень за окно, то есть в колодец, револьвер находится у меня в руке. Стреляю, допустим, в себя. Потом отпускаю веревку. Что происходит? Камень падает на дно колодца, увлекая за собой веревку с привязанным к ней револьвером. Приезжает полиция, находит труп, но оружия нигде нет. К какому же выводу она приходит?
— Что совершено преступление.
— Прекрасно.
И Мегрэ, не прибегая больше к зажигалке собеседника, вынул из кармана спички и раскурил трубку.
Собирая с пола одежду Галле, Мегрэ с довольным видом человека, закончившего долгую работу, произнес самым естественным тоном:
— А теперь ступайте и найдите револьвер.
— Но вы же его не бросали. Он у вас в руке.
— Я хочу сказать, пойдите и принесите мне пистолет, из которого был убит Эмиль Галле. Да поживее!..
И он повесил брюки и жилет на вешалку, рядом с визиткой, залоснившейся на локтях.

659

Глава 11
Коммерческая сделка

Мегрэ повернулся к Сент-Илэру спиной, и тот больше не притворялся. Лицо его теперь выражало тоску и ненависть одновременно, но вместе с тем и некоторую уверенность.
— Чего вы ждете?
Сент-Илэр перелез через подоконник, прошел к воротам на крапивной дороге и так медленно исчез в парке, что слегка встревоженный комиссар стал прислушиваться.
В этот час со стороны набережной были видны отсветы с террасы, доносился звон ножей и вилок, сопровождаемый негромкими голосами постояльцев гостиницы.
Внезапно по другую сторону стены закачались ветки.
Было так темно, что Мегрэ скорее угадал, чем увидел силуэт Сент-Илэра наверху.
Снова послышался шум ветвей. Сент-Илэр вполголоса произнес:
— Хотите его взять?
Комиссар пожал плечами и не сдвинулся с места, а его собеседнику снова пришлось перелезать через подоконник.
Зайдя в комнату, Сент-Илэр прежде всего положил оружие на стол. Он был спокоен. Выпрямился. Почти непроизвольно дотронулся до плеча Мегрэ. И все-таки в этом жесте чувствовалась какая-то неловкость.
— Что вы скажете насчет двухсот тысяч? — спросил он у Мегрэ и кашлянул, пытаясь скрыть смущение. С одной стороны, он стремился изображать уверенного в себе вельможу, но с другой — чувствовалось, что он испытывает неловкость, а в горле его стоит ком. — Может быть, двухсот мало?
Тогда, скажем, триста?
Увы! Когда Мегрэ без гнева с едва заметной иронией спокойно посмотрел на него, Сент-Илэр стушевался, отошел назад и осмотрелся, словно желая на что-то опереться.
Он внезапно переменился, даже сумел ухмыльнуться, хотя лицо его пылало, а глаза блестели от возбуждения.
Роль была ему не по плечу. Теперь он старался изобразить эдакого циника.
— Не хотите? Тем хуже для вас. Впрочем, я слишком наивен. Что вы можете сделать? Ведь существует срок давности…
Это прозвучало фальшиво и неестественно: рядом с Сент-Илэром Мегрэ казался особенно спокойным и уверенным в себе.
Комиссар казался огромным. Когда он ходил по небольшой комнате, задевая головой лампочку, его силуэт заполнял весь прямоугольник окна, как на портретах средневековых мастеров, где сеньорам с пышными рукавами-буфами словно бы тесно в узких для них рамках.
Он не спеша продолжал наводить порядок в комнате.
— Вы ведь знаете: я не убивал, — горячился Сент-Илэр.
Он вытащил из кармана носовой платок и громко высморкался.
— Садитесь! — приказал Мегрэ.
— Лучше я постою.
— Садитесь.
Он подчинился, как испуганный ребенок, когда комиссар повернулся к нему. Глаза у него бегали, а на лице можно было прочесть, что он жалеет о содеянном и с радостью повернул бы события вспять.
— Полагаю, — проворчал Мегрэ, — нет необходимости вызывать сюда инспектора из Невера, чтобы он опознал своего старого приятеля Эмиля Галле? Да я докопался бы до истины и без его помощи. Ушло бы больше времени, только и всего. Мне уже давно казалось, что в этой истории что-то не клеится. Вам этого не понять. Когда все вещественные доказательства только запутывают дело вместо того, чтобы его упростить, значит, все они подтасованы. Концы с концами не сходятся. Комната с окнами во двор и стена.
Синяк на левом запястье и потерянный ключ. И даже сами подозреваемые. Все трое. Но особенно сам Галле — и мертвый, и живой. Если бы не объявился инспектор по косвенным налогам, я сам разузнал бы подробнее о прошлом покойника. Добрался бы до лицейских лет и узнал правду.
Кстати, вы, наверное, недолго учились в лицее в Нанте?
— Два года. Меня исключили.
— Черт побери! Вы играли в футбол. И наверное, бегали за девушками? Это сразу же показалось мне странным. Посмотрите на эту фотографию. Ну посмотрите же! В том возрасте, когда вы перелезали через стену лицея и бегали на свидания с подружками, этот бедняга уже лечился. Мне пришлось бы хорошенько потрудиться, чтобы собрать необходимые доказательства. И все-таки я был уверен: этому человеку срочно нужны двадцать тысяч франков, и он приехал в Сансер только для того, чтобы потребовать их у вас.
И вы встречались с ним дважды. А вечером следили за ним, спрятавшись за стеной. Вы подозревали, что он покончит с собой, правда? Может быть, он даже грозил вам этим?
— Нет. Просто он показался мне крайне возбужденным.
Днем он говорил прерывающимся голосом, и я боялся, что…
— Вы отказались дать ему двадцать тысяч?
— Я не мог поступить иначе, тогда это повторялось бы снова и снова. В конце концов я остался бы без гроша.
— О том, что он должен получить наследство, вы узнали в Сайгоне у своего хозяина-нотариуса?
— Да, к моему патрону явился странный клиент, старый маньяк, проживший в джунглях больше двадцати лет. Белых людей он видел не чаще чем раз в три года. Здоровье его совсем расшаталось из-за приступов лихорадки и употребления опиума. Я присутствовал при их разговоре.
«Я скоро подохну, — он так и сказал, слово в слово. — И я даже не знаю, есть ли у меня где-нибудь родные. Может, и остался еще один Сент-Илэр, но вряд ли. Когда я уезжал из Франции, он выглядел таким дохлым, что, наверное, уже загнулся. Если у него были дети и вы сумеете их разыскать, пусть они станут моими законными наследниками».
— Значит, вы уже тогда мечтали быстро разбогатеть? — задумчиво произнес Мегрэ.
И в этом стоявшем перед ним испуганном человеке, потном от волнения, комиссар увидел веселого пройдоху, начисто лишенного угрызений совести, готового разыграть шутовскую свадьбу, лишь бы добиться молоденькой туземки.
— Продолжайте.
— Мне все же пришлось вернуться во Францию. Из-за женщин. — Я слегка перестарался. Против меня ополчились мужья, братья, отцы. Я решил разыскать кого-нибудь из Сент-Илэров, и это оказалось непросто. Я напал на след Тибюрса в лицее в Бурже, но там не знали, что с ним стало.
Мне сказали, что он угрюмый, замкнутый молодой человек, что в лицее никогда ни с кем не дружил.
— Да, — усмехнулся Мегрэ, — ведь у него не было ни гроша в кармане, только обучение в лицее было оплачено до конца.
— Поначалу я задумал разделить с ним наследство, еще не зная, как именно. Но скоро понял, что разделить будет труднее, чем забрать все целиком. Я ровно три месяца пытался напасть на след и отыскал его в Гавре, где он хотел наняться стюардом или переводчиком на корабль. У него оставалось десять или двенадцать франков. Я предложил ему выпить и потом стал осторожно выспрашивать. Отвечал он односложно. Чего только он не перепробовал: служил воспитателем детей в каком-то замке, корректором в типографии в Руане, разносчиком книг. Он уже тогда выглядел нелепо со смешной реденькой рыжеватой бородкой и в старомодной визитке… Я поставил на карту все. Рассказал ему, что хочу разбогатеть в Америке и что там самое главное, особенно если дело касается женщин, иметь какой-нибудь дворянский титул. Я предложил купить у него имя.
У меня было немного денег: мой отец, конеторговец в Нанте, оставил мне небольшое наследство. Я заплатил тридцать тысяч франков за право называться Тибюрсом де Сент-Илэром.
Мегрэ взглянул на фотографию, смерил с головы до ног собеседника, посмотрел ему прямо в глаза, и тот заговорил снова с преувеличенной горячностью.
— Разве финансист поступает иначе, скупая ценные бумаги по двести франков в расчете, что через месяц он продаст их в пять раз дороже? Я ждал этого наследства четыре года. Сумасшедший старик там, в джунглях, все не собирался умирать. А я, лишившись денег, подыхал с голоду.
Мы с Тибюрсом были почти ровесниками, оказалось достаточным просто поменяться документами. Ему не следовало теперь появляться в Нанте, где он мог встретить кого-нибудь из моих знакомых. Я же вообще не принимал никаких мер предосторожности. У Тибюрса никогда не было друзей, это ему только мешало. Разве нормально, что разносчик книг носит звучную фамилию Сент-Илэр? И вот наконец я прочел в газетах маленькую заметку — объявление о наследстве с просьбой, чтобы те, кто имеет на него право, заявили о себе. Вы считаете, я нечестно заработал этот миллион двести тысяч франков, оставленные одичавшим стариком?
К нему вернулся былой апломб. Молчание Мегрэ только подбадривало его; еще немного, и он начал бы подмигивать комиссару.
— Само собой разумеется, Галле, который тем временем женился и отнюдь не купался в золоте, прибежал ко мне и принялся меня упрекать с таким воинственным видом, что я на минуту испугался, а вдруг он решил меня убить. Я дал ему десять тысяч франков, он поломался, но в конце концов взял. Через полгода он пришел снова. Потом еще раз. Он угрожал, что скажет всю правду. Я пытался доказать ему, что тогда мы понесем одинаковое наказание. Более того, у Галле ведь была семья. Мне показалось, что он побаивается своих новых родственников. Понемногу он сбавил тон. Он заметно постарел. Потрепанная визитка, землистый цвет лица, круги под глазами. Мне было его жаль. Он вел себя, как попрошайка. Сначала всякий раз требовал с меня пятьдесят тысяч франков и клялся, что это в последний раз. Потом уходил, получив от меня одну или две тысячи. Подсчитайте-ка, какая сумма наберется за восемнадцать лет! Повторяю вам, если бы я поддался на его уговоры, то в конце концов остался бы без гроша. Но я-то работал! Я постарался выгодно вложить деньги, превратил всю окрестную землю вверх по течению реки в виноградники. А он тем временем внушал своим родственникам, что разъезжает в качестве представителя какой-то торговой фирмы, а на самом деле вымогал деньги. Он быстро вошел во вкус. Знаете, он ходил по домам под именем господина Клемана. Скажите, как я должен был поступить?
Голос его стал громче. Незаметно для себя он встал с места.
— В ту самую субботу он потребовал сразу двадцать тысяч. Даже если бы я захотел дать ему такую сумму, я не смог бы этого сделать, потому что банк был закрыт. А потом, повторяю, я уже достаточно заплатил, вам не кажется?
Я напомнил ему об этом и назвал его кретином. Он снова заладил свое, когда пришел ко мне днем, жалкий донельзя.
Человек не имеет права так унижаться. Надо рисковать!
Выиграть или потерять все! Нужно все-таки сохранять какую-то гордость.
— Вы и ему это сказали? — прервал Сент-Илэра Мегрэ неожиданно мягким голосом.
— А почему бы нет? Я надеялся немного подбодрить его.
Предложил ему пятьсот франков.
Облокотившись на камин, комиссар придвинул к себе портрет покойного.
— Пятьсот франков… — повторил он.
— Я предъявлю вам свою записную книжку, где я отмечал все расходы, и докажу, что в общей сложности он вытянул из меня двести тысяч франков. Вечером я был в парке.
— Вам было не по себе.
— Я нервничал, сам не знаю почему. Вдруг возле стены послышался шум. Потом я увидел его. Он что-то прилаживал в ветвях дерева. Сначала я подумал, что он собирается сыграть со мной какую-то шутку. Но он сразу исчез. Я влез на бочку. Он вернулся к себе в комнату и стоял около стола, лицом ко мне. Он не мог меня видеть. Я не понимал, в чем дело. Клянусь вам, в эту минуту я испугался. Выстрел раздался в десяти метрах от того места, где я стоял, а Галле не пошевелился. Только его правая щека стала красной. Хлынула кровь. А он все стоял, глядя в одну точку, словно чего-то ждал.
Мегрэ взял с камина пистолет. К нему все еще была привязана металлическая крученая струна от гитары, какими пользуются при ловле щук. Под дулом была прочно приделана жестяная коробочка, прикрепленная к спуску проволокой.
Мегрэ открыл ногтем коробочку и обнаружил механизм, похожий на тот, что свободно продается в магазинах фотопринадлежностей: им пользуются, если нужно снять самих себя. Достаточно завести пружину, и через несколько секунд она срабатывает. Но у Галле пружина была тройная и, следовательно, должна была вызвать три выстрела.
— Пружину, должно быть, заело после выстрела, — медленно глуховатым голосом протянул Мегрэ.
И он вспомнил последние слова своего собеседника:
«Только правая щека у него стала красной. Хлынула кровь. А он все стоял, глядя в одну точку, словно ждал чего-то».
Он ждал двух других выстрелов, черт побери! Он был уверен в надежности своего механизма и не сомневался, что хотя бы одна из трех пуль точно попадет в цель.
Но две другие так и не вылетели из ствола. Он вынул из кармана нож. Его бил озноб, когда он приставил лезвие к груди. Он упал плашмя. Разумеется, он умер. Сначала я подумал, что это месть, что, должно быть, он оставил какие-то бумаги; из них все станет известно, и, возможно, меня даже обвинят в убийстве.
— Осторожный вы человек! Хладнокровный, этого не отнимешь. Вы отправились на кухню за резиновыми перчатками.
— А зачем мне было оставлять в комнате отпечатки пальцев? Я прошел через ворота. Положил ключ в карман.
Но мои поиски были напрасны. Он сам сжег все бумаги.
Мне было страшно. Меня пугали его открытые глаза. Я так торопился вырваться оттуда, что забыл запереть ворота на ключ. Как бы вы поступили на моем месте? Раз уж он все равно умер… Еще больше я испугался в тот день, когда, играя в карты у нотариуса, узнал, что пистолет снова выстрелил. Я пошел туда, чтобы подробнее все рассмотреть. Я не решился дотронуться до пистолета, потому что он послужил бы неоспоримым доказательством моей виновности, вздумай вы меня подозревать… Это был шестизарядный пистолет. Я понял, что пружина, которую заело во время вспышки, сработала неделю спустя под действием жары.
Но ведь там должны были еще остаться три патрона, не правда ли? С тех пор я беспрерывно брожу по парку, прислушиваюсь. Вот и сейчас, пока мы с вами находимся в этой комнате, я стараюсь не подходить к столу.
— Но меня вы не остановили. Вы бросили ключ в траву, когда я пригрозил вам обыском.
Клиенты гостиницы после ужина гуляли по дороге. В комнату доносились их размеренные шаги. Из кухни слышался звон тарелок.
— Мне не следовало предлагать вам деньги…
Мегрэ чуть было не расхохотался, и, наверное, не сумей он сдержаться, смех его испугал бы кого угодно. Стоя перед своим приземистым собеседником, Мегрэ взирал на Сент-Илэра одновременно свирепо и добродушно; он покачивал рукой, словно собирался схватить его за горло или размозжить ему голову об стену.
И все-таки в самозваном Сент-Илэре, в его желании оправдаться, обрести былую самоуверенность было что-то жалкое. Заурядный мелкий жулик, у которого даже не хватало смелости продолжить свое пусть даже до конца не осознанное жульничество.
А он еще хорохорился! Но при каждом движении комиссара он делал шаг назад. Если бы Мегрэ поднял руку, он, наверное, сам рухнул бы на пол.
— Имейте в виду, если его вдова в чем-то нуждается, я готов ей помочь, разумеется, без огласки.
Он знал, что существует срок давности. И тем не менее он не был спокоен. Он дорого дал бы за доброе слово комиссара, который играл с ним, словно кошка с мышкой.
— Покойный сам о ней позаботился.
— Да, я читал об этом в газете. Страховка в триста тысяч франков. Невероятно!
Мегрэ не сумел сдержаться.
— Невероятно, не правда ли? Человек, не имевший в детстве ни гроша даже на самые скромные развлечения… Вы знаете, что такое лицей? В Буржском учатся сыновья высокопоставленных особ со всей Центральной Франции. Сент-Илэр — прекрасная фамилия. Такая же старинная, как и у остальных. Вот только имя смешное — Тибюрс. А он, хотя всегда был сыт и учился в лучшем лицее, не мог купить себе даже плитку шоколада, свистульку или воздушный шарик, как все мальчишки. Во время перемен сидел один в углу. Его жалели, наверное, только воспитатели, такие же бедняки, как и он. Он ушел из лицея, продавал книги. Его единственное достояние — звучная фамилия, пиджачок да больная печень впридачу. Ему даже нечего заложить в ломбард. Но у него есть громкое имя, и однажды ему предлагают продать его. Но и после этой сделки нищета не отступает. Только имя другое. Под фамилией Галле он поднимается на ступень выше: средний достаток. Он может есть и пить в свое удовольствие, но новая семья обращается с ним, как с паршивой овцой. У него жена, сын. Но оба они попрекают Галле его жалким положением, неумением заработать деньги, стать генеральным советником, как его свояк. Цена имени, которое он продал за тридцать тысяч франков, вдруг выросла до миллиона. А ведь у него было только имя, принесшее ему столько горестей и унижений. Имя, от которого он избавился. А бывший Галле, веселый, разбитной парень, изредка нехотя подает ему милостыню.
Вы правильно сказали: невероятно! Ему ничего не удавалось. Всю жизнь он промучился. Никто ни разу не протянул ему руку помощи. Его подросший сын взбунтовался и уехал в надежде чего-то добиться, а отец остался влачить жалкое существование. Только его жена покорилась судьбе.
Я не говорю, что она ему помогала или утешала его. Она просто покорилась судьбе, потому что понимала: тут уж ничего не поделаешь. Несчастный человек, всю жизнь соблюдавший диету. И вдруг он оставляет ей триста тысяч франков. Больше, чем у них было за всю совместную жизнь.
Триста тысяч! Этого достаточно, чтобы тут же примчались ее сестры, чтобы генеральный советник начал расточать ей улыбки. Вот уже пять лет, как Галле еле таскал ноги. Приступы печени следовали один за другим. Легитимисты дают столько, сколько он мог бы получить, прося милостыню. Ну а здесь, у бывшего Галле, ныне Сент-Илэра, ему удается время от времени вырвать тысячу франков. Но некий господин Жакоб отбирает у него большую часть того, что он собирает по крохам. Да, удивительный человек! Во всем себя ограничивая, он платит больше двадцати тысяч в год по страховому договору. Он предчувствует, что настанет день, когда он больше не сможет бороться с отчаянием, если только сердце его не остановится само по себе. Несчастный, одинокий человек без конца куда-то ездит, нигде не чувствует себя дома, разве только когда ловит рыбу в безлюдном месте. Он родился некстати в обнищавшей семье, родственники совершили ошибку, отдав с трудом накопленные несколько тысяч франков за его обучение. Он неудачно продал свое имя. Неудачно начал сотрудничать с легитимистами, когда это движение угасало. Женился он тоже неудачно. Даже сын пошел не в него, а в Прежанов.
Каждый день, совсем того не желая, умирают счастливые и здоровые люди. А он, вот незадача, не умирает. В случае самоубийства страховку не выплачивают. Он возится с часами, с пружинами. Он хорошо знает, что очень скоро уже не сможет бороться. И вот господин Жакоб требует двадцать тысяч. У него их нет. Никто ему таких денег не даст. У него приготовлена пружина. Но как утопающий, который хватается за соломинку, он стучится в дверь к тому, кто вместо него получил миллион. У него нет надежды. И все-таки он приходит снова. Он уже попросил комнату окнами во двор, он не верит в механику и предпочитает более простой способ — с колодцем. Так он прожил жизнь, смешной неудачник. Но и комната окнами во двор занята. Значит, ему придется к тому же карабкаться на стену. А из трех пуль вылетела только одна! Вы же сказали: «Его правая щека стала красной. Хлынула кровь. А он все стоит, глядя в одну точку, словно ждет чего-то». Разве он не провел всю свою жизнь в напрасном ожидании? Хотя бы какая-нибудь удача! Нет. У него не было даже тех маленьких радостей, которые то и дело случаются у других и часто остаются просто незамеченными. Ему пришлось ждать двух последних выстрелов, которые так и не прозвучали, и он был вынужден сам довести дело до конца.
Мегрэ замолчал и так сильно сжал зубами черенок трубки, что тот сломался.
А его собеседник, искоса взглянув на комиссара, пробормотал:
— И все-таки он был жулик.
С минуту Мегрэ пристально смотрел на него блестящими глазами. Он поднял свою большую руку и почувствовал, как напрягся от страха владелец Маленького замка. Мегрэ долго не опускал руку, словно наслаждаясь его смятением, и, наконец, хлопнул Сент-Илэра по плечу.
— Вы правы: он — мошенник. Что же касается вас, то существует давность, не так ли?
— Вы должны знать законы лучше меня, но мне кажется…
— Разумеется, разумеется. Существует давность. И закон предусматривает, что, если сын присваивает имущество отца, пусть даже нечестным путем, в этом нет состава преступления. Так что Анри Галле, как и вам, нечего бояться. До сих пор ему удалось скопить только сто тысяч франков. Вместе с капиталом его любовницы это составляет сто пятьдесят тысяч. А ему нужно пятьсот, чтобы переехать в деревню, как ему советуют врачи. Вы же сказали, господин Сент-Илэр: «Невероятно!» Нет преступления. Нет обвиняемого. Некого сажать в тюрьму, разве что моего самоубийцу за шантаж легитимистов, не приди ему в голову удачная мысль скрыться от правосудия под очень простым строгим надгробным камнем, не слишком дорогим, но изысканным, на кладбище Сен-Фаржо. Разрешите, я прикурю. Не бойтесь, теперь можете действовать левой рукой. Сейчас больше нет причин отказываться от удовольствия организовать в Сансере футбольный клуб. Вы станете его почетным президентом.
Внезапно лицо комиссара изменилось, он медленно отчеканил:
— Убирайтесь!
— Но я…
— Убирайтесь!
Сент-Илэр завертелся на месте, не зная, что сказать, и, наконец, выдавил:
— Мне кажется, комиссар, вы преувеличиваете, и если…
— Не через дверь. Через окно. Вы знаете дорогу, правда?
Держите, вы забыли свой ключ.
— Когда вы успокоитесь, я вам…
— Договорились. Вы пришлете мне ящик того пенистого вина, которым вы меня угощали.
Сент-Илэр не знал, улыбнуться ему или испугаться.
Мегрэ тяжелой походкой приближался к нему, и он инстинктивно отступил к окну.
— Вы мне не дали вашего адреса.
— Я пошлю вам открытку. Гоп-ля! А вы в хорошей форме для своего возраста.
Он резко захлопнул окно и остался один в номере, освещенном яркой электрической лампочкой.
Кровать была в том же виде, как в тот день, когда Эмиль Галле вошел в эту комнату. Черный костюм из прочного сукна понуро висел на вешалке.
Мегрэ нервно схватил фотографию, стоявшую на камине, сунул ее в желтый конверт со штампом отдела идентификации и надписал адрес г-жи Галле.
Часы показывали начало одиннадцатого. Парижане, приехавшие на машинах, шумели на террасе, где работал портативный патефон.
Они жаждали танцев. А г-н Тардивон, раздираемый почтением к роскошным автомобилям и состраданием к протестам уже улегшихся спать постояльцев, вел переговоры с вновь прибывшими, пытаясь перевести их в зал.
Мегрэ прошел по коридору, пересек кафе, где какой-то коновод играл на бильярде со школьным учителем, и вышел на террасу в тот момент, когда какая-то пара, танцевавшая фокстрот, вдруг остановилась.
— Что говорит хозяин?
— Что постояльцы уже спят. Он просит, чтобы мы не так шумели.
Светились два фонаря на висячем мосту, и порой в воде Луары поблескивали огоньки.
— Значит, нельзя танцевать?
— Только не на террасе.
— А здесь было бы так романтично!
Тардивон с сочувствием прислушивался к этому диалогу и, вздыхая, разглядывал автомобили своих привередливых клиентов: затем он заметил Мегрэ.
— Я накрыл вам в маленькой гостиной, комиссар. Итак, что нового?
Патефон все еще работал. Из окна второго этажа женщина в ночной рубашке с оборками смотрела на непрошеных гостей и кричала мужу, который, вероятно, лежал в постели:
— Да спустись же ты, заставь их замолчать! Спать не дают.
Другая пара — наверное, продавец из универмага и машинистка — наоборот, защищала приехавших автолюбителей в надежде познакомиться с ними и провести не такой, как обычно, скучный вечер.
— Я не буду ужинать, — заявил Мегрэ. — Пусть мой багаж доставят на вокзал.
— К поезду одиннадцать тридцать две? Вы уезжаете?
— Уезжаю.
— Но может быть, вы что-нибудь выпьете? У вас есть, по крайней мере, проспект нашего отеля?
Тардивон вытащил из кармана проспект с видом гостиницы, изготовленный с десяток лет назад, если судить по плохой репродукции.
На картинке был изображен отель «Луара» с поднятым над вторым этажом флагом и террасой, запруженной клиентами.
Тардивон во фраке улыбался, стоя на пороге, а официантки с подносами в руках замерли перед объективом.
— Спасибо.
Мегрэ сунул проспект в карман, на секунду повернулся к крапивной дороге.
В Маленьком замке только что осветилось одно из окон, и Мегрэ мог поклясться, что Тибюрс де Сент-Илэр раздевается, собираясь спать и, чтобы обрести душевное равновесие, бормочет что-нибудь вроде:
— Он должен был все-таки понять. Во-первых, существует давность. Он почувствовал, что я не хуже его знаю римское право. И потом, Галле все-таки был мошенником.
Какие же можно предъявить ко мне претензии?
И все-таки разве не вглядывается он с некоторым страхом в темные углы комнаты?
В Сен-Фаржо, вероятно, уже погас свет в спальне, а г-жа Галле с волосами, накрученными на бигуди, забыв о собственном достоинстве, тихо плачет, глядя на пустое место рядом с собой в постели.
Ее могли бы утешить сестры и зятья, из которых один был государственным советником. Ведь ее вновь приняли в их тесный семейный круг.
Мегрэ вяло пожал руку рассеянному Тардивону, наблюдавшему за действиями автомобилистов, которые решили ужинать и танцевать в зале.
Звуки шагов комиссара гулко раздавались на пустынном висячем мосту. В песчаных берегах почти неслышно струилась река.
Он представил себе Анри, постаревшего на несколько лет, с землистым лицом, с удлинившимися и ставшими еще тоньше губами в обществе Элеоноры, черты которой с возрастом обострились, а весь ее облик стал комичным.
Наверное, они будут ссориться по любому поводу. В особенности из-за своих пятисот тысяч франков…
Эти двое наверняка их накопят.
— Можешь говорить что угодно, но твой отец…
— Запрещаю тебе дурно отзываться о моем отце… Кем ты была, когда я тебя встретил?
— Ты это прекрасно знал…
До самого Парижа он спал тяжелым сном, в котором кишели омерзительные расплывчатые фигуры.
Собираясь заплатить за кофе с коньяком, который он залпом выпил в буфете на Лионском вокзале, он вытащил из кармана проспект отеля «Луара».
Рядом с ним скромно одетая девушка ела рогалик, макая его в чашку шоколада. Он оставил проспект на стойке.
Выйдя на улицу, Мегрэ обернулся и увидел, что девушка мечтательно рассматривает висячий мост и несколько деревьев, окружающих заведение г-на Тардивона.
«Может быть, она будет ночевать в той самой комнате», — подумал Мегрэ. А Сент-Илэр в зеленоватом охотничьем костюме предложит ей выпить пенистого вина со своего виноградника.
— Можно подумать, ты возвращаешься с похорон, — заметила г-жа Мегрэ, когда он вошел к себе в квартиру на бульваре Ришар-Ленуар. — Ты хоть перекусил?
— Ты права, — произнес он, с удовольствием глядя на знакомую обстановку. — Раз он похоронен…
И добавил, хотя она все равно не могла его понять:
— Все-таки я предпочитаю заниматься настоящими мертвецами, убитыми настоящими убийцами. Разбуди меня в одиннадцать. Мне нужно подать донесение шефу.
Он не отважился признаться, что не собирается спать, а думает о том, как составить рапорт. Если изложить все как есть, г-жа Галле лишится трехсот тысяч франков страховки, возненавидит сына, а заодно Элеонору и Тибюрса де Сент-Илэра, снова рассорится с сестрами и зятьями.
Он представил себе это дело, в котором переплелись интересы многих людей, их неприязнь друг к другу, бесконечные судебные процессы. Быть может, какой-нибудь дотошный судья даже велит эксгумировать — для повторной экспертизы — тело Галле.
Мегрэ отослал вдове фотографию покойного. Ему этот выцветший портрет был уже не нужен.
«Правая его щека стала красной. Хлынула кровь. А он все стоял, глядя в одну точку, словно ждал чего-то».
— Покоя, черт возьми, вот чего он ждал! — проворчал Мегрэ, поднимаясь с постели раньше назначенного часа.
Немного позже, опустив голову, он докладывал шефу:
— Считайте, что это неудача. Придется прекратить это запутанное дело.
А сам тем временем думал:
«Врач утверждает, что он прожил бы еще не больше трех лет. Ничего страшного, если страховая компания понесет урон в шестьдесят тысяч франков: ее капитал составляет девяносто миллионов…»

660


Вы здесь » MH17 » Прочее » Обо всём подряд - 9